Заперев дверь, я с наслаждением разделся, предвкушая удовольствие вымыться после духоты и дорожной копоти, но должен был разочароваться: умывальника с краном не было, а стояла умывальная чаша и кувшин, причём кувшин был пуст. Кое-как накинув одежды, я хотел позвонить горничной, но звонка не было. Пришлось одеваться как следует и отправиться на поиски прислуги. Это было не совсем просто, но, найдя её, я привёл к себе, вручил пустой кувшин и она скоро вернулась с полным. Но, о несчастье, вода в кувшине оказалась горячей, почти кипящей. Эта идиотка решила, что я намерен бриться. Делать было нечего: я налил воду в таз, подождал, чтобы она стала терпима, и стал мыться горячей водой, утешая себя тем, что после неё температура воздуха покажется более прохладной.
Отмывшись и переодевшись, красный как из бани, я спустился вниз, где пили чай.
- Ну что, - торжествующе спросила меня Мария Ивановна, - чувствуете вы себя в самом культурном городе мира?
- И даже очень: умывальника нет, воды нет, звонка нет, электрического освещения нет, телефона нет, стульев нет...
- Как стульев?!
- Ну да: у меня один стул, да и тот дырявый.
- Я вам пришлю стул, - быстро сказала она, несколько смущённая моими лондонскими впечатлениями.
Затем Николай Васильевич отправился расписаться в книге у русской вдовствующей императрицы, гостившей в Лондоне. Я охотно взялся сопровождать его, чтобы посмотреть город. Но город был пустынен и мёртв по случаю воскресенья - это особенность Англии, даже почта не действует. Мы скоро вернулись обратно, обедали, а затем я гулял solo по Оксфорд стриту. Oxford-street хорош, бесконечно длинен, но ничем не поражает. Нагулявшись, я сел в такси и с трудом объяснившись с шофёром, втолковал ему мой адрес. В пол-одиннадцатого я был дома, где уже беспокоились, не потерялся ли я в Лондоне...
Утром погулял по большим лондонским проспектам Оксфорд и Риджен стритам. Хорошие улицы, но Париж красивее. Лошадей почти нет, одни моторы. Характерная черта Лондона - нет трамваев; зато кишмя кишат автобусы, которые катятся с необычайной быстротой и ловкостью, обгоняют друг друга - Бог их знает, как они ни на кого не налетают! Ужасно неудобно, что движение по левой руке, а не по правой: с непривычки никак не сообразишь, откуда выскочит автобус, справа или слева, особенно на перекрёстках, где едут со всех сторон.
В одиннадцать часов Николай Васильевич предложил мне пойти с ним на репетицию «Бориса Годунова» в Театр Друрилейн (я сначала всё заплетался, произнося это слово). Театр весьма так себе, зато оркестр замечательный. Я сидел в зале и с удовольствием слушал «Бориса». Вокруг меня сидело много русских хористов, оживлённо рассказывающих друг другу, как кто устроился в Лондоне и какие при этом были курьёзы. Андреев-первый встретил меня крайне любезно; очень мил режиссёр Санин; шикарная женщина и отличная певица Петренко; дирижирует Купер. В антракте мы очень радостно встретились, но говорить особенно было не о чем.
С большим удовольствием встретился я со Штейманом, который состоит одним из младших дирижёров при антрепризе. После репетиции я у него завтракал. Мы мило с ним болтали; он очень доволен, что законтрактовался к Дягилеву, по крайней мере объездил всю Европу и насмотрелся, как где делают музыку. Рассказывал про Канкаровича, которого встретил в Дрездене. Бедный Канкарович совсем закис: и дирижёрство, и композиторство его не пошло в гору; без особенных дел он прозябает в Дрездене, томится, бледнеет и теряет всякое желание пробивать себе дорогу. Увы, но это самое плохое.
Вернувшись домой, я нашёл Mme Андрееву в кровати, больную после укладки вещей в Париже. В гостиной сидела пожилая дама Mme Смит, русская, вышедшая замуж за англичанина. Она приняла участие во мне как туристе и потащила к себе обедать, а по дороге посмотреть Лондон. В сущности, по дороге я, кроме уже виденных улиц, мало что увидал нового. В её комфортабельном особняке было мило и скучновато; сын Петрушка с большим трудом коверкает русский язык, а красивая 24-летняя дочь вскоре после моего прихода исчезла.
Вернувшись в девять часов домой, сидел у меня наверху и писал письма Ниночке Мещерской и Лидочке Умновой.
Никогда не имел дела с газовой лампой. Чёрт её знает, как она тушится! Я провозился минут двадцать, пока мне удалось погасить эту мерзость!
Написав Мясковскому длинное письмо с отзывом о «Петрушке», я спустился из моей коморки и отправился с Николаем Васильевичем - он с визитом в русское посольство, я смотреть Hyde Park. По дороге на Oxford Street забрели в несколько магазинов, а когда Андреев уехал в посольство я, вместо парка, пошёл прямо по большим улицам по Риджен-стриту, по Пикадилли, глазея по сторонам и останавливаясь у витрин магазинов.
