Сегодня я поехал с Андреевыми в Лондон: они на три недели, петь; я на три дня. en qualité de touriste{134}. Уже накануне шла укладка сундуков, особенно у Андреевых, и нагрузили их такое множество, что два taxi едва свезли их (и нас) на вокзал. На вокзале тоже была возня: носильщики, не очень дюжие во Франции, надрывались, выбивались из сил и ворчали. Наконец мы очутились на платформе и заняли места в небольшом и весьма наполненном отделении с дверью прямо на улицу. До отхода поезда оставалось пятнадцать минут, я гулял по платформе и постоянно слышал русский говор - это было довольно курьёзно для Парижа, но дело в том, что с этим же поездом ехала почти вся оперная антреприза Дягилева: много солистов и хористов.
В 8.25 утра поезд отошёл. Хотя было ещё раннее утро, но мы успели насуетиться и с наслаждением принялись за завтрак, который был крайне остроумно уложен в коробке, предусмотрительно купленной на вокзале Николаем Васильевичем. Он аккуратно делил всё на три части и мило кормил нас. Затем всех посетила приятная дремота, а после трёхчасовой езды мы прибыли в Булонь и опасливо посмотрели на море, боясь качки и тошноты. Но Ламанш был тих, и мы расположились на верхней палубе первого класса небольшого парохода, долженствовавшего перевезти нас через пролив.
Пароход отчалил. Я был в полнейшем восторге. Была восхитительная погода. Солнце нежно жгло, а выйдя на нос парохода, можно было ощущать упругий ветер с океана. Палуба была заставлена chaise longue'ами{135}, в которых нежились на солнце английские дамы в клетчатых костюмах. Гуляла масса настоящих англичан, типичных «джентльменов»; прислуга тоже была английская. Словом, всё это было настолько другое, чем в России, всё было настолько похоже на описание путешествий из жизни англичан и американцев, что я чувствовал себя в каком-то новом мире: тянуло путешествовать, ехать куда-нибудь далеко-далеко, в Америку. Действительно, у нас в России говорят об Америке, как о чём-то таком, куда всё равно никогда не попасть, как на Луну. Здесь же она выглядит чем-то вполне естественным, вполне близким, почти осязаемым. Ведь по левую руку en plein{136} Атлантический океан, а огромный пароход, плавно и уверенно пересекающий нам путь, идёт в Нью-Йорк и через пять дней будет там. Усевшись рядом с Анной Григорьевной, я с увлечением заговорил с ней о путешествии в Америку.
Через полтора часа мы пристали к берегу Великобритании, к Фолькстону. Поезд на Лондон стоял тут же у пристани. Опять русские певцы... Ах, эти русские дикари, нервные артисты, бестолковые хористы, волнующиеся, суетящиеся, непонимающие ни слова по-английски и с отчаянием в голосе орущие друг другу через всю платформу, боясь перепутать поезд - как они были забавны! Наконец расселись и поехали. С нами в купе была чета других Андреевых, баритона. Я с ним был немного знаком. Теперь мы весело разговорились. Я знал, что он хорош с Захаровым, это меня интересовало, но разговора на эту тему я не поднимал.
К нам в купе ещё затесался хорист, приспешник Шаляпина и шут всей труппы. Он был очень комичен, всё время высовывался в окно и орал соотечественникам:
- Сенк-ю!! - что означало «благодарю вас», больше по-английски он не знал.
Вообще же ехать было томительно: жарко, пыльно, душно. Тоннели и связанная с ними копоть досаждали. Наконец начался бесконечный пригород, мы переехали Темзу (дрянь) и остановились у вокзала Черринг-Кросс. Тут становилось хуже: надо было действовать, но мы трое ничего не понимали и ничего не говорили по- английски. Анна Григорьевна знала несколько изуродованных выражений из «Русский в Англии», Николай Васильевич помнил полтора слова из прошлогоднего приезда, а я знал только жокей-клуб и ватер-клозет - больше ничего.
Мы глупо стояли на платформе, окружённые горой сундуков и беспомощно мимировали с носильщиком. В этот момент подлетела к нам Мария Ивановна, некогда русская дама, обожающая Анну Григорьевну и выехавшая её встретить. Она живо затараторила на собачьем языке, носильщик свалил вещи на тележку, и через несколько минут мы катили в автомобиле по улицам Лондона. Ничего, город как город; но хуже Парижа.
Мы остановились в тихой улице Clifton Gardens у дверей пансиона, где жила Мария Ивановна и где поселялись и мы. По случаю воскресенья прислуга гуляла и тяжеленные сундуки пришлось ворочать самим. Андреевы поместились в прелестной комнате с окнами в сад, которую уступила им Мария Ивановна, а мне дали комнату наверху — довольно скверную, но не всё ли равно, где переспать три ночи?
