Армашевскую, нашу консерваторку, я знаю. Дрянь. Но всегда так липнет к Черепнину, что я подозревал, что это неспроста. Позавтракав и узнав от лакея-француза, что парк - рядом, мы отправились разыскивать парк. Тут привязался к нам кучер и взялся за четыре шиллинга покатать нас по парку. Едва мы въехали в парк, как он остановил экипаж и, показывая рукой то в одну сторону, то в другую, стал нам что-то длинно рассказывать. Думая, что он делает исторический обзор местности, мы кивали ему в такт головами и делали вид, что кое-что понимаем. Но затем в его фразах расслышали «файф шиллинге» при указании на одну дорогу и «сикс шиллинге» на другую. Сообразили, что он предлагает сделать нам более длинный объезд, замахали ему руками и он поехал дальше.
Окрестности Виндзора милы, приятны на взгляд, но отнюдь не примечательны, похожи на среднюю Россию, но приезжать смотреть их - не стоит. Зато замок, к которому мы опять подъехали издали, на этот раз с другой стороны, удивительно прекрасен.
В пять часов мы были уже в Лондоне. Штейман предложил провести вечер вместе. Я обещал заехать к нему в восемь часов и, завезя карточку Mme Смит, вернулся домой.
Обыграл Николая Васильевича в «66», спросил его между слов о Захарове, он ответил, что знает его, потому что Захаров почему-то бывает на вечерах у Константина Константиновичей, но в этом году из-за болезни князей вечеров не было, и он Захарова не видал.
После обеда я пошёл к Штейману. Он показал мне барышню, приехавшую из глубины Африки, обратил моё внимание на особый огонь в её глазах и вообще, по-видимому, очень хочет за ней ухаживать, но не знает, на каком языке с нею говорить.
Он, я и добродушный немец, служащий помощником дирижёра в русской антрепризе, отправились в один из мюзик-холлов, которых в Лондоне множество и в которых представление состоит из песен, шансонеток, танцев, фокусов и юмористических сценок. Всё это идёт часа два без перерыва. Шикарный театр, мягкие кресла, отличный оркестр, богатая постановка, хор и балет из хорошеньких, как на подбор, женщин, несколько талантливых комиков - вот характеристика мюзик-холла, в котором мы очень веселились и смеялись несмотря на то, что не понимаем ни слова. Мы ушли страшно довольные вечером и, посидев полчаса в людном кафе, распростились и разъехались по домам.
Среди англичанок очень много хорошеньких. Вообще, в Лондоне больше красивых лиц, чем в Париже.
Я решил учиться английскому языку. Это необходимо для моих грядущих путешествий.
В восемь часов утра простился через дверь с Андреевыми, поблагодарил их, что вывезли меня в Лондон, погрузил мой чемодан в такси и поехал в Париж. На вокзале незнание языка причинило всякие неудобства при доставании билета и сдаче багажа, но догадливый носильщик свёл меня с французом, представителем какой-то гостиницы, и я при его помощи быстро всё сварганил и даже купил русскую газету, чтение которой убило малоинтересный переезд от Лондона до Фолькстона, куда мы приехали в 11.50. В Фолькстоне я пересел на пароход и поехал через Ламанш. Опять палуба с приятно греющим солнышком, с longuechaise'ами и с английскими путешественниками. Опять безграничная даль Атлантического океана и опять притягательная сила просторных океанских путешествий в чужие, не похожие на наши края... Слегка начинает качать. Я пугаюсь призрака морской болезни, видя, как некоторые дамы бледнеют и принимают беспомощные позы в их longue-chaise'ax. Но качка ничтожная. Беру кресло, ставлю на самое солнце, жмурюсь, надвигаю шляпу на глаза и предаюсь мечтам об Америке. О «кормлении рыб» (по андреевскому выражению) и речи нет.
Boulogne. Вот-то радость, что с каждым можно объясниться без затруднения - ни одного англичанина: все вокруг вдруг стали французами! Благо у меня ни одной вещи, меня не задерживают в таможне, и я первый попадаю в поезд. Занимаю уголок у окна, закусываю на вокзале, меняю шиллинги на франки, и затем мы быстро и без остановок несёмся в Париж.
Здесь пришлось полчаса ждать очереди на мой чемодан в таможне, но отпустили не роясь; я его сам дотащил до такси и, с удовольствием окидывая взглядом парижские улицы, поехал через весь город. Заехал за письмами, но было только одно от Лиды с Зоей, и в седьмом часу был на rue Marbeau, где мама мне очень обрадовалась.
Лида писала, отчего я не взял её с собою в Лондон. Проснувшись утром, полудремал - грезились приятные перспективы поездки с нею.
По настоянию мамы поехал к Mme Лебединцевой, которую не знал, но с которой мы вместе предполагали двинуться в Auvergne. Mme Лебединцева очень мила, едет дней через пять в Royat, а пока жаждет видеть маму. Затем я отправился к Mme Guyonnet. Её муж представитель автомобильной компании. В мае они были в Петербурге, у Раевских познакомились с мамой. Через них я получал письма. Mme Guyonnet, страшно любезная дама, предложила прокатить нас завтра в автомобиле в Версаль. Я очень обрадовался такой поездке и в благодарность очень охотно сыграл ей сонату Бетховена.
