По необычайно крутому спуску, ныряя в тоннели и извиваясь спиралью, поезд спустился к станции Vernayaz. Я покинул вагон и пошёл смотреть поток Trient, который, обхваченный двумя наклонившимися над ним скалами, стремительно вырывался в долину. К скалам на проволоке и железных крюках были подвешены лёгкие деревянные мостки, по которым я отправился внутрь этого дикого коридора с потоком внизу и бесконечными изгибами внутрь. Осмотрев эту интересную достопримечательность, я пришёл с каким-то корявым немецким туристом на железнодорожную станцию и поехал к Женевскому озеру, подъезжая к нему с обратной стороны. Несмотря на то, что дождь полил опять, милое озеро сохраняло свою природную мягкость, а берега, украшенные разнообразной, свежей, удивительной растительностью и сплошь пересыпанные красивыми отелями, довершали его красоту. Согласно моему маршруту, я вышел в Montreux, «жемчужине Женевского озера», и, укрываясь от ливня, пошёл завтракать в отель напротив вокзала. Это был прощальный дождь и после него погода начала медленно, но верно разгуливаться. Я осмотрел хорошенький Montreux в том порядке, в каком приказывал Жоанн, затем по набережной дошёл до Ciarens и осмотрел кладбище, с которого отличный вид и которое похоже на прелестный сад, из зелени которого выглядывают беленькие памятники. Несколько русских могил, несколько мыслей над ними о том, зачем расписывать на камне так много и не лучше «Е.И. 1910», как скромно гласит прекрасный белый камень рядом... Затем я спустился вниз, сел на пароход и через час был в Уши. пристани Лозанны, расположенной не совсем у берега, а на горе. Какой-то русский идиот, сидевший со своей семьёй недалеко от меня, пытался острить: «Сама-то Лозанна наверху, а Уши... понимаете, уши - внизу!»
В фуникулёре нас подняли в Лозанну, я взял номер в отеле, притащил с вокзала чемодан, посланный багажом прямо из Женевы, получил на почте открытку от мамы, переоделся в более лёгкие ботинки и пошёл осматривать город с Жоанном в руках, который, кстати сказать, от моего горячего прикосновения полинял и окрасил мои руки в красный цвет.
Вообще я веду себя настоящим туристом: не теряю ни минуты, всё страшно быстро осматриваю, пунктуально следую заранее составленному маршруту и ужасно радуюсь, когда я совершенней англичан, массами турирующих здесь: например, англичанин пишет открытку карандашом, а у меня автоматическое перо; англичанин тащит чемодан, а у меня чемодан предусмотрительно послан багажом прямо к месту ночёвки; англичанин морщится от солнца, а у меня цветные очки.
Итак, я осмотрел Лозанну, но самым интересным в ней оказались две русские барышни, которых я встретил на улице. Вообще же в ней мало хорошего и даже ни одного привлекательного ресторана, чтобы пообедать, а есть хотелось, часы показывали девятый час. Тогда я вспомнил, что на меня очень приятное впечатление произвели Ouchy, когда я к ним приставал, и в трамвае поехал вниз ужинать. Действительно, там оказалось очень мило, озеро, окрашенное в нежные краски, розовело от закатившегося солнца и мягко всплескивало у берега. Поужинав, я поднялся в Лозанну и, написав несколько страниц дневника, заснул как убитый.
В Швейцарии необычайное множество русских, которые попадаются на каждом шагу. Русская речь слышится несомненно чаще всех остальных, за исключением, конечно, национального языка. Слыша русских, я каждый раз испытываю удовольствие.
Разбудить себя я велел в шесть, чтобы до отъезда успеть осмотреть Le Signal de Lausanne, площадку на горе, над Лозанной, откуда прекрасный вид на город и озеро: выпив там утренний шоколад, я поспешил вниз и с восьмичасовым поездом отбыл в Yverdon, к Неушательскому озеру. Про это озеро мне говорили, что оно малоинтересно и ехать на него, конечно, не стоит, но оно мне понравилось на карте и я включил его в мой маршрут. Когда со станции Yverdon я пришёл к берегу, то в лицо мне подул резкий ветер, а само озеро представило собою неожиданную картину: волны, увенчанные белыми гребешками, быстро бежали к берегу, мягкости Женевского озера не было и в помине, наоборот, Неушательское озеро имело резко очерченный вид, сердитый характер и тёмно-синюю окраску, переходившую местами в зелёную. Я даже осведомился у матроса, не бывает ли у пассажиров в такую погоду морской болезни, но тот с усмешкой успокоил меня. В числе трёх пассажиров я сел на пароход и мы вышли в «открытый океан». По крайней мере, когда повернули перпендикулярно ветру, то пароход стало так подбрасывать, что скамейка на палубе перевернулась, а я, упорно продолжая гулять взад и вперёд, шатался как пьяный, очень забавляясь этим казусом. Меня ни капли не укачивало, чему я радовался в видах предстоящих путешествий в Америку.
