Этот последний оказался настолько сложным для выучивания, что я начинаю прямо-таки тревожиться, успею ли я его выучить для Павловска. Надеюсь, что десятидневный перерыв на время путешествия по Швейцарии отзовётся на нём хорошо, а в оставшиеся после Швейцарии две недели я успею привести его в порядок и сыграть в Павловске прилично.
Что касается моих письменных музыкальных работ, то, несмотря на интенсивность работы, результат какой-то маленький: клавир всё-таки не кончен, партий я переписал только пять штук и Ор.12 не готов. Последнее тем более жаль, что я чувствую, что этот опус будет пользоваться большим успехом, и надо поскорее издать его. Последним номером должны быть вариации на очень миленькую тему, сочинённую в день отъезда с Максом в Крым. Он всегда её хвалил и считал лучшей моей темой наравне с некоторыми темами моего 2-го Концерта. Теперь я успел лишь отделать самою тему и наметить четыре вариации, не написав ни одной. В Royat сочинена для Ор.12 «Lйgende», маленькая пьеска о каком-то прелестном, поэтичном образе, ушедшем в предание. Я её очень люблю. «Скерцо» для Ор.12 я уже полтора года не могу закончить и теперь не сдвинул с мёртвой точки. Мне хочется посвятить его Володе Дешевову. «Мазурка» сочинена года три назад, тогда же посвящена и переписана Мясковскому. С тех пор и он, и я успели её потерять. Теперь я её всю вспомнил, но ещё не удосужился записать. Борюсин «Гавот» я перередактировал, кое-что прибавил и вполне доволен им.
В Первом Концерте я решил переинструментовать и даже переделать Andante. Думал переделать в Royat, но не успел. Боже мой, когда же я всё это сделаю?! Концерт продан Юргенсону ещё весною, а я до сих пор не посылаю его «резать».
Встал я в семь часов. Вещи уже были уложены, большинство их следовало с мамой через Париж, а со мною в Швейцарию ехал маленький чемоданчик с самым необходимым. Простившись с мамой, я взял чемодан в руку и, сев в трам, поехал в Clermont, чтобы там сесть в прямой вагон до Женевы. Какая прелесть путешествовать налегке - даже пальто нет на плечах! Вообще настроение было отличное; ему немало способствовало длинное письмо от Лидочки Умновой, полученное за десять минут до отъезда. Письмо было длинное, кокетливое, немножко влюблённое и, в общем, крайне интересное и приятное, несмотря на свои двадцать шесть ошибок. Этого письма хватило более чем на полдороги до Женевы: я мечтал о Лидочке с большим удовольствием, глядел в окно на скользящие картины и чувствовал себя прекрасно.
Ближе к Женеве путь стал лучше, но настроение хуже. Тем не менее я с большим интересом рылся в гиде Жоанна, очень умно составленном и прямо трогающим своею заботливостью о туристе: на что смотреть в окно поезда; с которой стороны вагона садиться; в какой гостинице останавливаться; сколько давать на чай - всё это указано с необычайной предусмотрительностью.
Мы постоянно ныряли в тоннели, а с правой стороны красиво стремилась Рона. Начало темнеть, когда мы приехали в Женеву. Забрав чемодан, я пошёл в Hфtel International напротив вокзала, когда увидел рядом с собой американца, сухого, прямо как палка, господина лет сорока пяти, в очках, с загорелым лицом, лёгкой лысиной и проседью. Он был моим попутчиком от Royat и теперь тоже шёл в International. Отель был полон и нам предложили одну комнату на двоих. Мы посмотрели друг на друга и быстро согласились: он из практических расчётов, я - потому, что вдвоём веселее.
Умылись, одели чистые воротнички и пошли смотреть город: американец уже посещал Женеву четыре года назад, а потому исполнял до некоторой степени обязанности гида. Так как мне необходимо было приобрести экипировку альпийского туриста, то мы попытались найти соответствующие магазины, но так как по женевскому времени выходило уже около девяти часов, то магазины были закрыты и я только констатировал их местонахождение, отложив покупку на завтрашнее утро. Пройдя через незначительный Английский сад, откуда, впрочем, прелестный вид на тёмное озеро, мы зашли в кафе и, не обедав днём, потребовали себе ужин.
Тем временем погода испортилась, подул ветер и полил дождь. Garзon храбро доказывал, что у них дождя не бывает, а это просто так. Я соглашался с ним и отвечал, что дождя у них не бывает, но иногда с неба льётся вода. Поужинав и подождав, пока дождик пошёл менее часто, мы быстро пересекли симпатичный мостик Монблана и вернулись в отель. Американец маршировал быстро и держась прямо, как палка, говорил, что он едет в Люцерн, говорил, что в Женеве много кокоток, но что он «ne touche pas trop souvent aux femmes»{140}, и что Европа много интереснее Америки; для американца, конечно, точно также, как Америка для европейца. В одиннадцатом часу мы улеглись, причём я заявил, что сорвусь с места в пять.
