- Поздравляю вас, звучало блестяще, насколько мне удалось отсюда слышать.
В ответ жестокое отчаяние. Я решаю, что это чрезмерная самокритика и боязнь за исход конкурса. Весь коридорчик набит публикой, прибежавшей из зала. Я злюсь, что негде уединиться и сосредоточиться перед выходом. Подходит Харитон и говорит:
- Поздравляю вас!
- С чем?
- Ваш главный конкурент побит.
- ?
- Зеликман сбился пять раз, путал и мазал весь конец.
С этим известием я вышел на эстраду. Не знаю, хорошо или плохо оно на меня повлияло. Вот почему плохо: шансы увеличиваются, значит увеличивается и обязательная необходимость сыграть непременно очень хорошо, тогда рояль мой. Мне аплодируют, затем в зале долго шумят, а я сидел и ждал, чтобы начать pianissimo. Последние дни я колебался - играть ли начало «Тангейзера» только piano и певуче, как сказано у Листа, или же pianissimo и беззвучно, как раздаётся издалека хор странников в опере. Решив в пользу последнего, я начал очень тихо, и, как говорят, начало «Тангейзера» было сыграно лучше всего. Далее следовала вакханалия, во время которой я почувствовал, что руки мои быстро утомляются. Рояль был тугой. Тот самый милый «Беккер» №28002, который я так хотел и которого так добивался, и которому так радовался, когда его специально для меня привезли на экзамен! Теперь я чувствую, что гибну, и вся моя задача состоит в том, чтобы доиграть вещь до конца, по возможности сохранив блеск. Блеск удалось сохранить, но кое-что вышло грубо. Руки у меня ломило от усталости. Зал громко аплодировал. Кто-то, верно приверженец Голубовской или Зеликмана. шикал. В артистическую явились Черепнин, Дранишников. Штембер. Первые два очень хвалили, последний сказал, что хорошо, хотя хуже, чем на экзамене, и уехал в свою Тулу. Чтобы скрыться от толпы, наводнившей и артистическую и все окрестности по случаю десятиминутного антракта, я взял под руку Дранишникова и ушёл с ним в один из дальних классов, чтобы перед выходом ещё раз просмотреть Концерт и всякие придуманные эффекты. По дороге встретил Голубовскую и спросил, как надо держать руки, вверх или вниз, чтобы они скорее отдохнули. Руки у меня не только устали, но болели, и я очень боялся, что к Концерту они не отдохнут.
- Вверх, конечно вверх, пусть кровь отливает, - сказали Бушен и Голубовская.
Кто-то посоветовал опустить их в тёплую воду, но я боялся этого эксперимента. Я спросил, как себя чувствует Голубовская после игры. Она ответила, что ничего, хотя были многие недочёты. Я уединился с Дранишниковым и просмотрел мой Концерт. Дранишников восхищался моим исполнением «Тангейзера» и говорил, что Зеликман погиб безвозвратно. Я неуверенно отвечал:
- В таком случае дело совсем не так плохо...
- То есть совсем хорошо! - говорил Дранишников.
Это был мой первый проблеск уверенности в победе. Малинская кончила. Настала наша очередь. С тех пор, как я кончил «Тангейзер», прошло полчаса, а руки мои всё ещё не совсем отдохнули. Я заметил при моём появлении на эстраде, что многие профессора (а их сидела армия человек в тридцать) развернули экземпляры моего Концерта, которые я раздавал в течение недели. Концерт прошёл отлично. Я не боялся его играть, потому что уже неоднократно исполнял публично. Дранишников аккомпанировал бесподобно: то гремел как настоящий оркестр, то стушёвывался с очаровательной скромностью, и всё время следил, как человек искренне понявший и полюбивший эту вещь. Мой девиз исполнения - сдержанная нежность в анданте и безудержная стремительность во всём остальном Концерте - была строго выполнена. Вообще исполнение удалось на редкость. По окончании - аплодисменты, шиканье и страшный шум. Совсем как после моего летнего исполнения 2-го Концерта в Павловске. Экзамен кончен.
Всюду толкотня и невообразимое оживление. Много профессоров поздравляют меня с «великолепным» исполнением. Меня окружают Мясковский, Каратыгин, ещё другие музыканты, Раевские и прочие родственники. Я на время выгляжу совсем победителем. Затем всё редеет. Профессора мало-помалу удаляются в конференц-зал. Часть слушателей расходится по домам, но большая толпа остаётся ждать решения у двери конференц-зала. Я предлагаю Голубовской начать нашу «историческую» партию и вынимаю карманные шахматы. Она соглашается. Бушен, Шандаровская и маменька Голубовской липнут тут же и мешают играть. Я попадаю в компанию лагеря, настроенного за Голубовскую, то есть против меня.
