Сегодня Шурик уходит на войну. Благословляли, присаживались в гостиной на минутку, прощались и, глотая (дядя Саша) слёзы, говорили: «Ну веселей, веселей». Затем я удрал к Башкирову, с которым рассуждали о балете. Он крайне им заинтересован, придумывает для него всякие подробности, хотя в сущности ничего не может придумать. Пришёл его кузен, который побывал на войне, и рассказывал всякие ужасы, например, про австрийца с простреленными обоими глазами, в которых завелись и кишели черви и который ползал два дня по переломанным рукам и ногам соседей, пока его не привязали на верёвку. Целая драма, которую не выдумать!
Далее я выслушивал от этого кузена комплименты за игру и пикировался на тему отношения к новой музыке.
Последние два дня балет как-то плохо клеился и это меня огорчало. Сегодня я, хотя не так много, но всё же кое-что сделал. В два часа был у англичанки, а затем в Студии, где мне перенесли уроки на понедельники. У меня так-таки две ученицы. Третья, сделавшая мне знаменитый реверанс, не показывается.
Вечером пошёл к Городецкому. До него трудно дозваться, ибо он живёт в пятом этаже, а телефон у швейцара, которого никогда нет, но вчера я подстрелил Городецкого можно сказать на лету - позвонил как раз в тот момент, когда он шёл по лестнице мимо телефона, он страшно заинтересовался тем, что я уже многое сочинил, и просил, чтобы я пришёл к нему. От Дягилева никаких телеграмм относительно того, кто балетмейстер. Мы решили - нет, так и не надо.
Ближайшей нашей задачей было выяснить первую картину, ибо в ней есть пока лишь народ, лежащий ниц при поднятии занавеса, и конец с кражей Чужбогом Алы. Середина же отсутствует и её следует употребить для того, чтобы заинтересовать зрителя Алой и поэтом. Кроме того, я требую от сюжета, чтобы он сразу начинался драматическим действием, всякие же обряды я считаю описанием и начинать с них нельзя.
Сегодня и Городецкий, и я придумали по варианту начала, но оба пришлось отвергнуть. Он придумал, чтобы певец, затесавшись в компанию жертвоприносящих жриц, похитил бы Алу, на него накинулись жрецы, а во время спора Чужбог совсем бы унёс Алу. Я возразил: раз певец похитил Алу, значит он оскорбил богов и это противоречит его обращению в идола в пятой картине.
Я придумал, чтобы при поднятии занавеса, при лежащем ниц народе, следовала бы пышная похоронная процессия с телом убитого не певца, а витязя. Жрицы взывают, Ала воскрешает его. Ликование. «Чужбог похищает Алу, благодарный витязь бежит её спасать. Это, безусловно, эффектное начало, но Городецкий запротестовал, что акт воскрешения мёртвых не свойственен древнеязыческим славянским верованиям. Он пришёл в восторг от сочных обрывков, которые я ему наигрывал, по-видимому, вдохновился и сказал, что придумает начало.
Под влиянием Городецкого вновь воспламенился к балету, работал с утра до трёх и порядочно сделал в третьей картине. Я постоянно думаю об инструментовке, у меня накапливается много всяких вопросов и я буду иногда захаживать в оркестровый класс, чтобы пробовать всякие инструменты и консультироваться с Черепниным.
Днём гулял, читал по-английски, писал дневник, говорил по телефону с Дамской, которой я сочинил письмо к жениху, который делает ей третье предложение и который, хотя и нравится ей, но недостаточно, чтобы выйти замуж. Новый рекорд продолжительности телефонного разговора: полтора часа днём и полтора вечером, итого три часа в один день.
Сегодня сел за балет лишь в одиннадцать, проспав и имея в виде наказания тяжёлую голову. Впрочем ничего, работалось. Читал после двух часов по-английски и играл 2-й Концерт, а то мне приснилось, что я выхожу играть его в ИРМО и не знаю. Затем Башкиров, который принял урок (делает успехи), пообедал, а затем увёз к себе, чему я не особенно противоречил, так как начинала болеть голова. Он по обыкновению мил, читал мне Бальмонта, подарил свою фотографию (я вечером рассматривал её: великолепна непринуждённость позы) с надписью: «Вы в совершенстве владеете языком богов», провожал домой до полдороги и говорил, что он купит себе новый автомобиль у «Пежо» в Париже.
Несколько шагов в балете. В первом часу был в Консерватории, дабы заглянуть в оркестровый класс и поговорить о малой трубе, низких валторнах и прочем, но там шла работа в две тяги: в зале Ляпунов, в фойе Глазунов; Черепнин и тут, и там - так что я дождался конца, после чего Черепнин весело замахал мне рукой и мы мило поговорили. Он сказал, что рад, что я занялся оркестровыми красками, он надеется на хорошие плоды. Простившись с ним, я поспешил на урок английского.
В Консерватории почти никого не видел. Штейнберг спросил:
- Говорят, вы пишете балет чуть-ли не из индийской жизни?
- Хуже того, из скифской.
Штейнберг сделал вид, что падает в обморок.
