Капабланка, который был на моём концерте и который воспылал ко мне большой симпатией, объявил, что он днём свободен и рад провести со мной время. Сегодня мы были в Национальном музее, где отличные Рембрандты и несколько прелестных Гойя. После этого пили чай в Ritz-Carlton, где много красивых женщин, и вели легкомысленные разговоры. Вечером кубинец, приятель Капабланки, увёз его кутить, а я скромно сидел дома. Рахманинов, который не одобрял, что я собрался дать recital до симфонического выступления, находя, что может пройти без публики, и который сам хотел начать непременно с симфонического, теперь, после моего успеха, и сам решил начать прямо с recital'я.
(11) 24 ноября
Капабланка оказывается очень милым юношей, мы с ним сегодня выезжали за город, в Bronx-pare.
Американские женщины гораздо лучше, чем я думал. Японки хуже. Сегодня я не сидел скромно дома.
Сегодня негр в лифте улыбнулся и, показав мне на руку около плеча, сказал: «У вас хорошие мускулы». Это он прочёл рецензию, где говорится, что у меня мускулы - сталь. Вероятно, он считает меня за опасного боксёра и уважает.
(12) 25 ноября
Учу Концерт для Чикаго. Но он выучен раз навсегда и идёт после двухчасового повторения.
С Капабланкой был у Miss Eleanor Young, с которой он жил шесть лет. Это очень изящная молодая женщина, тонкая, беленькая, очень милая и очень американская. Чрезвычайный успех (мой у неё). Капабланка, который теперь
749
собирается жениться на другой, советует мне развить этот успех.
(13) 26 ноября
Учу концерт. Выучил наизусть «Бабушкины сказки». Я доволен, что написал их.
Капабланка таскал меня вместе со своим приятелем к каким-то кокоткам широкого размаха. Просто посмотреть и выпить чашку чая. Эти дамы были просто никуда негодны. Вечером у Шиндлера встретил Лебедева, бывшего морского министра при Керенском. Безумно нервный человек лет тридцати пяти, очень увлекающийся музыкой. Он отбил у большевиков Казань и вывез оттуда пятьсот миллионов русского золота для правительства в Омске. Я спросил, вешал ли он, когда занял Казань. Он ответил:
- Расстрелял двести.
И когда я воскликнул: «Двести?!», - прибавил:
- Мерзавцев! - и пошёл просить Шиндлера сыграть что-нибудь Калинникова.
Любит нежное. Анисфельд воскликнул: «Ну его к чёрту» и ушёл в другую комнату.
(14) 27 ноября
Адамс затеял со мной разговор о будущем сезоне. Он имеет в виду будущий январь-февраль и по желанию март. Тогда надо начинать рекламу. Настоящий разговор будет после моего симфонического выступления, через две недели, но мне прежде всего важно выяснить, что я получу в течение этого сезона. Вечером был в доме, где можно было побеседовать об искусстве и философии. Я давно был лишён этого удовольствия.
(15) 28 ноября
Был у Окса, русско-американца, женатого на нашей консерваторке. Он имеет виллу под Нью-Йорком и прислал за мной автомобиль. Очень приятно было проехаться за город на свежий воздух.
(16) 29 ноября
Доделывал всякие дела перед Чикаго и завтракал с Вышнеградским, который необычайно мил ко мне и, главное, очень доволен, что я обращаюсь с ним, как с композитором, а не как с банкиром. Он хочет выписывать свою двухлетнюю дочку и родных своей жены из Киева, как только откроется сообщение между Одессой и Италией. Предлагает моей маме присоединиться к этой компании и советует мне заключить контракт на будущий сезон.
Вышнеградский спаивал винами, вчера опять пили, третьего дня тоже. Такая гадость и чувствую себя отвратительно.
(17) 30 ноября
В шесть часов вечера выехал в Чикаго. Перед этим проигрывал «Игрока» (ведь надо же его играть для Кампанини и заключать контракт), но, во-первых, - издание клавира прямо ужасно (литография с тысячами ошибок), во-вторых, - я уже вижу, что кое-что в музыке и в вокальной партии надо переделать. А затем, как я получу из России партитуру и как будет сделан перевод на французский или английский
750
язык, это совершенно неизвестно. Если уж я останусь здесь на будущий сезон (неужели останусь?), то не проще ли создать новую оперу - «Три апельсина»? Пожалуй, и проще, и чище дело, и лучше пойдёт для Америки. Поэтому я взял «Апельсины» с собой в поезд и сделал довольно много для либретто. Главное - начало (конец я уже переделал), оно как-то и занятно и в то же время у Гоцци слишком специально. Мысль о том, что на меня за такую оперу, как «Любовь к трём апельсинам», будут нападки от людей вроде Демчинского, что не время писать её, когда мир стонет (но моё творчество ведь вне времени и пространства), а с другой стороны, нападки тех, кто хочет от меня лирики и неги, дала мне идею пролога, который и был набросан в вагоне.
(18 ноября) 1 декабря
