В три часа прибыли в Чикаго. Хотя я в поезде проехался с удовольствием, но разболелась проклятая голова, которая испортила приезд в Чикаго. Остановился я в одном из лучших отелей (Congress) и вообще приехал барином, что в сравнении с предыдущим приездом, когда у меня в кармане было двадцать центов, приятно было ощутить. Окна мои на озеро Мичиган, но оно прячется не то в тумане, не то в дыму. Вообще дым и туман - эмблемы этого города. Avenue по берегу озера очень хороша, магазины роскошны, но сам город тесен и прокопчен.
При отеле огромный полутёмный зал в мрачном романтическом стиле, с глубокими креслами и лампами в тёмных абажурах. В нем хорошо вести разговор с мечтательной девушкой или задумывать план коварного убийства. И как это американцы додумались до такого зала!
(19 ноября) 2 декабря
В десять часов репетиция. Сразу «Ала и Лоллий». Я чуточку волновался, потому что не знал, как буду объясняться по-английски с оркестром. Но большинство терминов итальянские, ставшие интернациональными, а кроме того, я теперь совсем свободно и не смущаясь говорю по-английски. Лишь некоторых простых слов я не знал, например, как называется такт, духовая группа и т.д., но мне подсказывал русский скрипач, сидевший за первым пультом. Я начал со второй части (как в Петрограде), и это сразу производит хорошее впечатление на оркестр, потому что там трудные пассажи, которые сразу не выходят, музыканты злятся сами на себя, не желают оскандалиться – и работа сразу закипает. После полуторачасового репетирования я замучился насмерть и передал репетицию Де Ламартру, который умиротворил оркестр гайдновской симфонией.
(20 ноября) 3 декабря
Вторая репетиция. Я взял одни струнные. И надо сказать, они развернулись вовсю и сыграли с блестящей чистотой и быстротой. Я доволен. Завтракал с русским консулом Волковым, очень милым человеком, который рассказал про Южную Америку и про Персию, где он служил, обе страны, очень меня интересующие. Забегал на завтрак Мак-Кормик, который такой же как всегда: очень любезный, страшно любит Россию и занят свыше головы. Вечером с Волковым был в опере. Зал мне очень понравился и поразил своей величиной и оригинальной конструкцией. Оркестр и исполнители хороши, декорации хуже. Заходя за кулисы к Кампанини, который пригласил меня завтра с «Игроком», памятуя обещание, данное в Нью-Йорке (которому я, кстати, не очень верил, но теперь, увидев отличный, битком набитый театр, мне показалось совсем
751
интересным поставить здесь оперу).
(21 ноября) 4 декабря
«Скифскую сюиту» оркестр играл совсем хорошо, но с Концертом было совсем плохо. Де Ламартр, который здесь временно и случайно, просто никакой дирижёр, вдобавок не знал партитуры и махал чёрт знает как. Хотя не полагается дискредитировать дирижёра, делая ему указания при оркестре, но Де Ламартр никогда никакого кредита и не имел, поэтому дискредитировать было нечего. Я забрал ведение репетиции в свои руки, останавливал Де Ламартра, заставлял повторять, сам объяснял оркестру, играл на рояле примеры и после часовой репетиции дело пошло на лад. Руки от дирижирования сегодня болят меньше и, кажется, совмещение пианистического и дирижёрского выступления пройдёт благополучно.
Мак-Кормик повёл меня на большой завтрак Торговой палаты, где один американец, только что вернувшийся из России, перед огромной аудиторией сделал доклад о положении в России. Я слушал доклад и думал: как странно – я каким-то наитием бежал из той среды и теперь на почётном месте, в удобном кресле слушаю доклад о всех ужасах, которые творятся на родине! «Вы убегаете от истории», - сказал Демчинский, когда я покидал Петроград. «И история вам этого не простит. Когда вы вернётесь в Россию, вас в России не поймут, потому что вы не перестрадали того, что перестрадала Россия, и будете говорить чуждым для неё языком». В этих словах много мудрости и немножко зависти к человеку, спасшемуся от бед. Но моё творчество вне времени и пространства.
В пять часов состоялось свидание с Кампанини. Перед тем я проиграл кое-что из «Игрока», глядя на него с точки зрения итальянца, и мне он не понравился, а на успех у Кампанини я просто махнул рукой. С Кампанини я сразу завёл разговор про «Три апельсина», напирая на то, что это на итальянский сюжет, но оказалось всё наоборот. Итальянский сюжет меньше интересовал Кампанини, чем чисто русский, а сцена Бабуленьки просто понравилась ему. Он расцвёл в довольную улыбку и воскликнул:
- Браво, браво, маэстро!
Кампанини сказал, что очень хочет поставить мою оперу, но целый ряд затруднений возник со стороны технической: получу ли я партитуру, как с переводом, как с клавирами. А может, и в самом деле лучше «Три апельсина»? Я не настаивал на решении, а предпочёл, чтобы сначала прошёл симфонический концерт, а затем, после успеха, пойдут другие песни. Но беседа с Кампанини меня очень окрылила. Я, вернувшись, с удовольствием перелистал «Три апельсина» и решил, что я их напишу быстро и легко. Я уже почти год сочиняю совсем мало. После отдыха можно размахнуться.
