Настал вечер. Я был очень доволен уже потому, что на этом вечере я оглашался в Консерватории как композитор. Мой номер стоял первым, пришла слушать меня Есипова, очень много родственников и знакомых, и кроме того, полный зал. Я дирижировал, аккомпанировал Черепнин (и очень скверно). Хор спел недурно, старательно, хотя многие пианистки не пришли, удрав на концерт Гофмана. Успех был средний. Хлопали, впрочем, довольно дружно. Я рассчитывал на значительно больший успех. Но отсутствие оркестра, безголосость певиц (горлодранок) и плохой черепнинский аккомпанемент оказали своё действие. Я ожидал от этого вечера торжества. Был только успех. Жаль, но меня это несильно опечалило: настоящее исполнение ещё впереди, а пока что-то вроде публичной генеральной репетиции. Есипова похвалила, а Глазунов был пьян.
На вечере была... Е. Эше, мой «номер первый». Её сестра говорила мне, что она собирается, и меня очень интересовало увидать её, - мы не встречались с мая месяца. Не скажу, чтобы она очень уж изменилась. Но погрубела колоссально. Много посторонних волос на голове, несколько ухваток артистки с театральных подмостков, то же красивое лицо, что и прежде, но всё это с таким налётом огрубелости: и на руках, и на костюме, и на манерах, и на красивом лице. Жаль, право; это уже не та Эше, которая так гордо держала себя два года назад. Теперь это драматическая артистка, на которую кулисы и закулисы уже наложили свой нехороший отпечаток.
В субботу была генеральная репетиция «Фауста» и «Руслана». Случилось как-то, что мы разболтались с Рудавской. Я был очень доволен. Затем ей захотелось на сцену.
- А не хотите ли, - предложил ей, - посмотреть на сцену с птичьего полёта, с верхних переборок?
- А разве можно?
- Конечно можно!
Мы влезли наверх и очень мило слушали репетицию оттуда. Рудавская была всё время мила, проста и внимательна ко мне. Что заставило её сблизиться со мною? Желание извести Березовскую? Или мой «Лебедь» старался в мою пользу? Или я просто ей понравился? Вероятно, всё это вместе. Но результат неожиданный и блестящий. Улыбнулся мне пятый мой номер, Рудавская, вероятно, самая красивая девочка в Консерватории.
Я почему-то считал её пустенькой и глупенькой, но тут, на балконе, она раскрыла мне картину, которой я далеко не ожидал. Училась она в гимназии, но её перетянул сюда Миклашевский. Она в шестом научном классе, но осенью сдаёт экзамен по гимназии. Очень интересуется ботаникой, собрала гербарий и знает латинские названия. Изучила анатомию. Занимается атлетикой и имеет шикарные мускулы. По три часа в день играет на фортепиано. Позирует перед двумя художниками и одним скульптором. Чтобы успеть всё это, ложится в двенадцать и встаёт в семь. А живёт она на Петербургской стороне в доме, где цветочный магазин Эйлерса, и в свободное время они бегают там и забрасываются цветами. Картина блестящая, хоть, может, половину она и сочинила. И ко всему этому её обворожительная мордашка, полная энергии и сил!
Я был доволен. Мне понравилась Рудавская, её бодрость, светлый взгляд на жизнь. Не скажу, чтобы я хоть чуточку был увлечён ею, но принципиально я был ею увлечён, и влияние моего «доброго гения с серебристыми глазами» сказалось сейчас же: я стал аккуратно вставать в восемь с половиной часов, в девять садиться за рояль и два с половиной часа играть беспрерывно, с пользой, с толком. А потом сочинять. Словом, работать бодро, полезно и аккуратно.
Последнее время моё внимание стала привлекать высокая, тонкая, очень изящная блондинка в пенсне, Mlle Ганзен. Прежде она проскальзывала мимо моих глаз, и я её путал с другой ученицей в пенсне, Mlle Голубовской, а в общем, обе они мало меня трогали. Последний месяц я стал часто видеть Ганзен в Консерватории в обществе красивой чёрной подруги и Миши Пиастро.
И мне очень захотелось познакомиться с ней. На вечере, где пелся мой хор. Ганзен аккомпанировала двум номерам из класса Ауэра. Я думал, что мне удастся познакомиться с ней в артистической, но это не вышло и знакомство откладывалось.
В этот понедельник, когда я разговаривал с Камышанской, я опять увидел Ганзен. Затем через несколько минут я увидал уже такую компанию: Ганзен, Камышанская и Шварц сидели и разговаривали на окне. У меня мелькнула мысль присоединиться к ним на правах знакомого Шварц и Камышанской, но тут вышло лучше: к ним подошла Алперс, я подошёл и поздоровался с ней и о чём-то заговорил. Алперс села к ним на окно, продолжая разговаривать со мной. Затем в разговор втянулась Камышанская, а вскоре я завладел разговором всей компании, не обращая особенного внимания на Ганзен, но постоянно стараясь впутать её в беседу. Действительно, она стала мало-помалу давать реплики сначала подругам, а потом и мне. По истечении часа, когда Шварц уже ушла, поднялись Алперс и Камышанская, объявив, что им пора домой.
А Ганзен взяла и осталась!
- А ведь мы с вами и не знакомы совсем, - сказала Ганзен.
