Я почувствовал, что мне сейчас надо было встать и представиться ей. Я не сделал этого: ведь ясно, что и она знает кто я такой, и я уже знаю её. Я ответил смущающимся голосом:
- Я имел честь любоваться на вас на вечере, когда вы аккомпанировали Леднику и Пиастро.
Ганзен мне очень понравилась. Не знаю, за что и почему, но так уж, понравилась. Я почти каждый день встречаю её в Консерватории, мы много времени проводим вместе, она необычайно мила и проста со мной. Я не влюблён в неё, я не увлечён ею, но просто-напросто Фрида Ганзен ужасно мне нравится, и в настоящее время это самая интересная барышня для меня в Консерватории.
Пятого числа слушали Метнера. Концерт, во всяком случае, интересный, несмотря на то, что целый вечер были фортепианные произведения одного автора. Сонатен-триаду{30} слушать было скучно, а мелкие произведения - очень приятно. Играет хорошо, хотя силы в правой руке нет, и действительно сопит до шестого ряда.
Встретил С.И.Танеева, который приехал играть своё Трио. Со мной на редкость мил, заставил переворачивать ему страницы во время Трио и много справлялся о моей поездке в Москву.
И познакомил с Метнером.
Сегодня я уезжаю в Москву. Буду играть на Музыкальной Выставке Дейши-Сионицкой мою Сонату и три винклеровских этюда. Эти «выставки», кажется, на хорошем счету в Москве. Кроме того, судя по всему, в Москве в музыкальных кружках уже кое-что знают обо мне и отчасти ждут меня. Так что я доволен.
Кончил перекладывание первой части «Divin poиme»{31} Скрябина в две руки и аккуратно сверил с партитурой. Переложение, по-моему, удалось. Скрябин в Москве. Неужели мне не удастся показать ему?!
Словом, на Москву я очень надеюсь.
Моя датчанка Эльфрида Генриховна Ганзен очень мила.
А пока всё, господа, прощайте на неделю!
Случилось так, что я ехал в Москву в одном поезде с С.И. Танеевым. И скандал: я ехал во втором классе, а он в третьем. Было очень стыдно. Я, положим, всё время сидел у него и он был так любезен, что удерживал меня до половины первого. И нельзя себе представить, сколько полезных сведений он мне дал за эти пять часов. Под конец он сам увлёкся и прочёл целую лекцию по теории композиции и о регистровке, и о рисунке музыкальном, и о приёме писать вариации, словом, в несколько часов дал мне в десять раз больше, чем Витоль и Лядов в полтора года. В Москве я успел побывать у него ещё два раза. Соната и «Лебедь» понравились весьма, Этюды меньше, к Симфоньетте он отнёсся довольно холодно. И опять дал кучу интересных сведений по теории композиции. Вот у кого-бы учиться!
Что касается Музыкальной выставки Дейши-Сионицкой, то её переложили на двадцать первое февраля и предложили мне вернуться к ним через десять дней, взяв проезд на счёт выставки. Так что я на другой вечер и уехал, ничего не имея против такой комбинации.
Но самое интересное - это мой визит к Скрябину. Танеев дал мне письмо к нему и я, забрав своё переложение, отправился. Когда я шёл, то волновался, но был доволен и думал, что потом не раз буду вспоминать этот момент.
Скрябин жил в особняке, принадлежащем Кусевицкому. Когда я переступил порог, то почувствовал себя «тоже джентльменом» и перестал волноваться. Я боялся одного: что Скрябина нет дома, тем более, что это было на другой день после его концерта. Но лакей успокоил меня. Я попросил лакея передать письмо, сказав, что жду ответа. В письме С.И.Танеев рекомендовал меня «молодым композитором и пианистом из Петербурга», переложившим «Божественную поэму», и просил просмотреть переложение, «чем премного обяжете искренне преданного вам...» и пр.
Через минуту выбежал Скрябин, такой маленький, щупленький, изящный. У него было удивительно хорошенькое лицо, все его фотографии в сто раз хуже, - чудные глазки, тонкие черты и какое-то особенное гениальное очарование. Только зачем-то морщинки под глазами и желтоватый teint{32}, - впрочем, может после вчерашнего вечера. Я всё время любовался им, хотя по тону моего разговора он едва ли мог заметить это.
Скрябин в нерешительно-вопросительной позе остановился внизу лестницы. Я сделал несколько шагов навстречу и назвал свою фамилию. Скрябин назвал свою и мы поздоровались.
- Видите, я сейчас никак не могу... мы собрались к нашим родственникам... - сказал он. - Не можете ли вы придти, например, завтра?
- К сожалению, это будет очень трудно, потому что сегодня я уезжаю в Петербург.
Однако скоро выяснилось, что шестнадцатого или семнадцатого Скрябин сам приедет в Петербург, и тогда я должен буду позвонить к нему по телефону в гостиницу Мухина.
- А может, я остановлюсь и не у Мухина. Тогда Глазунов будет знать мой адрес.
- Глазунов болен.
- Может, уже выздоровел?
- Едва ли. Я уехал из Петербурга третьего дня, и ничего ещё не говорили о его выздоровлении.
- Как же он болен, когда двадцатого он должен дирижировать мою Симфонию! - наивно вырвалось у Скрябина.
Я наклонился к моей папке, которая лежала рядом на стуле, и вытащил оттуда моё переложение. Папка, в которой было много посторонних нот, была претолстая, а вытащил я оттуда тоненькую тетрадку.
