- Только-то?! - с удивлением воскликнул Скрябин.
- Я переложил пока первую часть.
Скрябин стал перелистывать ноты.
- Если хотите, то пусть ноты пока останутся у вас, - сказал я.
- А у вас только один экземпляр?
- Один.
- Нет, тогда я не возьму. Ещё как-нибудь потеряются.
- Ну как же...
- Нет, нет. Вы знаете, что вышло с переложением Конюса? Конюс послал его в Лейпциг, а по дороге оно пропало. И пришлось всё переделывать заново.
- Хотя, пожалуй, и я предпочту сразу уж сыграть вам лично.
Мы начали прощаться.
- Так когда же прикажете позвонить к вам по телефону?
- Да я думаю так, числа семнадцатого.
- Хорошо. Да не проще ли будет, если вы, когда вам будет свободно, позвонит ко мне, №237-61. Бронницкая, 7?
- Конечно.
Скрябин записал номер и адрес, очень любезно распрощался и я ушёл.
Перелистывая ноты, Скрябин заметил: трудность переложения заключается в том, чтобы всё звучало и, вместе с тем, было очень прозрачно.
Когда я вышел, было три часа. Поезд шёл в семь. С моим визитом к Скрябину кончилось всё интересное в Москве, и меня потянуло в Петербург. Я был несколько опечален, что просмотр рукописи откладывается, но очарован вниманием гениального маэстро. Я отправился к Глиэрам, у которых остановился, собрался и уехал в Петербург.
Вернулся домой я в пятницу утром. Поиграл на рояле и в час уже был у Есиповой на уроке. Она занималась на дому, я встретил Ильина и тот пригласил вечером к ним, поиграть в «винт». Мне уже давно хотелось попасть к Есиповой, но она меня что-то упорно не приглашала. Впрочем, у неё бывает только небольшая компания избранных: Захаров, Шуберт, Боровский, Пышнов, Фридрих. Наконец попал в эту компанию и я.
В тот вечер я собирался пойти на ученический вечер - послушать Катю Борщ и так, повертеться после поездки. Но, конечно, сейчас же переменил решение и отправился к Есиповой. У неё было мило, скучно, играли в «винт»: она, Ильин, Шуберт и я. Ильин играет хорошо, Есипова плохо, проигрывает и близко к сердцу принимает игру. А в одиннадцать часов разошлись.
Но в общем всё меня радовало. Не порадовала только Фрида Ганзен.
В субботу урок у меня был в четыре часа. Но я пришёл в Консерваторию в два, зная, что Ганзен приходит около этого времени. Вскоре я её встретил в самом низу, очень интересную в этот день. Мы обрадовались друг другу, и всё было хорошо. Но появился Кирлиан с какими-то книгами и деловым разговором, я отошёл в сторону. Разговор их затянулся. Я повернулся и ушёл.
Через день я встретил Ганзен в обществе Пиастро-старшего. Я его очень люблю и ничего против него не имею, но почему-то имел глупость поздороваться с ними мельком и куда-то убежать, хотя никаких особенных дел у меня и не было. А когда я вернулся, то - увы - Ганзен была снова окружена двумя своими мерзавцами, и мне пришлось стоять и разговаривать с Николаевым.
После этого до моего второго отъезда в Москву я встречал Ганзен в Консерватории два раза. Оба раза она почти всё время пробыла со мной, а хулиганы были в стороне. Так что сражаться особенно не пришлось. Я только выразил удивление, что она находится в обществе таких компрометантных субъектов, как эти два. А потом набросал карикатуру, как она разгуливает с двумя черными по бокам и гордо выглядит какой-то царицей хулиганов.
Тем дело и кончилось. Ганзен, по обыкновению, разгуливала всё время по коридорам, я с ней, так что по возвращении домой у меня болели ноги. Играли с ней в четыре руки Mephisto-Walzer Листа. Читает ноты она хорошо и играть с ней приятно. По её словам, у неё природная техника, и действительно техника у неё хорошая. Ужасно самолюбивая особа, и если соврёт (а особенно, если я начну смеяться), то так и покраснеет.
Девятнадцатого я уехал в Москву, обещав писать Фриде.
В Москве сутолока. Остановился у Глиэров. «Гольдик»{33} дирижирует свою Вторую симфонию. Вся семья не в своей тарелке. Дети орут. Все мечутся. Наконец, симфонию сыграли и ужинали до четырёх. А на другой день играл я. Утром упражнялся, а днём лежал три часа, дабы вечером быть свежим. Перед выступлением я не волновался. Было только какое-то томление от ожидания. Роялем был прекрасный «Бехштейн». Играть было чрезвычайно приятно, и я играл хорошо и с удовольствием. Сонату и три этюда. Я имел успех. Меня вызвали три раза. Танеев, Лавровская, Дейша-Сионицкая, - выразили мне свои похвалы. И все подчеркнули, что я хорош как исполнитель. Это мне было особенно приятно потому, что петербургские товарищи постоянно тыкали, что я отвратительно играю свои вещи.
