Бешеная гонка прекратилась, и к хутору мы подъезжали, заглушив мотор. Ничего необычного в этом не было, разбудить бабку мы всегда опасались. Мотоцикл оставили под навесом, и вместе вошли во двор, на ночь его не запирали. Роланд часто оставался спать на сеновале, я всегда ночевала в доме. Ключ на красной ленте висел у меня на шее. Роланд аккуратно снял его и повесил на гвоздь возле ворот. Луна заглядывала в открытую дверь, а мы стояли и смотрели друг на друга. Потом взялись за руки, точно двое испуганных детей.
— Я люблю тебя, — сказала я едва слышно. Он кивнул, обнял меня и стал целовать.
Ах, как счастлива я была в ту ночь! И не в силах сдержать это самое счастье, я начала беспричинно смеяться, и тогда Роланд закрывал мне рот поцелуями, а потом шептал, сам давясь от смеха:
— Тише, дурочка, Агнес разбудишь. Хочешь, чтобы бабку хватил удар?
Если честно, мне не было дела до бабки, ни до кого не было. Для меня существовал только Роланд, и я знать не желала, кто и что скажет по поводу нашей любви. Он любил меня, а я любила его, все остальное не имело значения. Даже публичное сожжение на костре меня бы не остановило, что уж говорить о людском мнении. Я была уверена, Роланд чувствовал то же самое. Как плохо я знала своего брата!
Мы лежали, обнявшись, дурея от своей любви и остро пахнувшего сена, когда он сказал:
— Это грех.
Все во мне возмутилось этим его словам! Моя любовь не могла быть греховной, разве любовь вообще может быть грехом?
— Нет, — сказала я.
— Да, — сказал он и вздохнул, — гореть мне в геенне огненной или где там еще?
— Нам, — поправила я. — Нам гореть.
— Нет, — покачал он головой. — Ты тут ни при чем. Это я во всем виноват.
Вот тогда я испугалась, и сердце сжалось в предчувствии скорой боли.
— В чем ты виноват? В том, что любишь меня? Да разве это грех?
— В том, что сплю с сестрой, дурочка, — усмехнулся он. — Знаешь, как это называется?
— Мы двоюродные. Раньше браки между двоюродными были обычным делом. В этом не видели ничего особенного.
— Ты еще римлян вспомни, — сказал Роланд. — Там вообще сплошное кровосмешение, папаши с дочками, мамаши с сыновьями. По-моему, это ужасная мерзость.
— То, что мы любим друг друга, да? — испуганно спросила я.
— Нет, — ответил он. — Но я знаю, что это грех.
Однако это совсем не помешало нам и далее предаваться этому самому греху, и замирать от счастья, глядя в глаза друг другу.
Уже на рассвете я прокралась в дом, шмыгнула в свою комнату, забралась под одеяло, без сил, уже без мыслей. Правда, одна мысль все же явилась: бабка не спит.
Спала она в ту ночь или нет, я так и не узнала. Одно несомненно: наша любовь тайной для Агнес не была. Мы никогда не заговаривали об этом, но по десятку косвенных признаков это становилось понятно. И уж Агнес совершенно точно ни в чем не винила Роланда, только меня. «Дурная кровь».
Но в то лето ничто не мешало мне быть счастливой, ни бабкино молчаливое осуждение, ни страдание любимой подруги, к которой Роланд внезапно охладел.
— Я не красивая, не интересная, я вообще пустое место, — твердила она, уткнувшись заплаканным лицом мне в плечо. И я ревела вместе с ней, от стыда, от несправедливости, потому что так случилось: мое счастье означало ее горе, и наоборот. Роланд относился к ней с нежностью и заботой, их по-прежнему считали парой, но ничего уже между ними не было, братский поцелуй на прощанье, вот и все. Таньке оставалось лишь гадать, что происходит, потому что со своей пуританской моралью задать прямой вопрос Роланду она не рискнула.
Серега оставался моим верным рыцарем, правда поводов демонстрировать это самое рыцарство у него оставалось все меньше и меньше. Все уже привыкли, что теперь я езжу с братом в клуб, на речку, домой…
А потом лето кончилось, как-то вдруг, внезапно и странно. Я-то думала, оно будет длиться и длиться… К тому моменту родители Роланда перебрались из Питера в город, поближе к бабке. Роланд учился в ЛГУ, и я, само собой, собиралась поступать туда же. Неважно, на какой факультет, лишь бы быть рядом. Но для начала предстояло закончить школу. Мысль, что мы не будем видеться ежедневно, вызывала ужас, а о том, что придется ехать за границу, я и думать не хотела.
Но родители в то лето решили расстаться. Я восприняла новость с завидной легкостью. За границу поехала мама, отец остался в Москве, и я с ним, нанеся маме тем самым обиду, которую она долго не могла забыть. Но до ее обид мне тоже не было дела.
По иронии судьбы, мое счастье, которое я так оберегала, ради которого не считалась ни с кем и ни с чем, исчезло в один день благодаря тому же Звягинцеву. Я приехала к Роланду (квартиру в Питере родители оставили ему), узнав об этом, подтянулись Танька с Серегой. В тот день мы не вылезали из постели, друзья обрывали домашний телефон, а мы игнорировали звонки, начисто забыв об их приезде.
