Дневник на итальянском полностью

«Сколько я буду находиться в этом состоянии? Пройдет ли этот страх и мерзкие воспоминания когда-нибудь? Я больше не выдерживаю. Меня ломает, стирает собственная сущность. Я перестала видеть тот смысл жизни, который поднимал изо дня в день меня на ноги. Я не хочу никого видеть. Никого слышать. Не могу смотреть на свое отражение и не говорю ни с кем, потому что не могу слышать собственный голос. Это еще больше напоминает о тех жалких звуках, которыми я молила отпустить меня…которыми кричала о помощи. Чего теперь я боюсь? Темноты? Остаться в одиночестве? Мужчин? Себя. Своей пустоты и ничего не чувствовать. Черт побери, я не выдерживаю.»

Следующие строки были написаны в тот день, когда мама впервые заставила меня переодеться и выйти на балкон подышать воздухом спустя неделю. Не выглядывая за балкон, я устроилась в углу, не желая видеть окружающий мир, и рисуя черные крестики или просто зарисовывая поля, я сделала новую запись:

«Что мне говорить, когда мама спрашивает о самочувствии? Как долго я смогу лгать, что все в порядке? Теперь моим личным щитом стало «я в порядке». Мне необходимо было вернуться в школу. Продолжать жить. Я понимала, что не смогу спрятаться от всех и всего в этой комнате, но не знала, как перебороть страхи вылезти наружу. Мне страшно. Жутко страшно. И я боюсь своего состояния, себя. Что мне делать? Что, если я не забуду, что, если не смогу подпустить к себе никого, боясь оказаться в тюрьме воспоминаний? «Что, если…» было слишком много. И мне нужно было научиться с ними бороться. А главное, научиться бороться с собой. Я не могу описать, что чувствовала, потому что легче сказать, что ничего. Я боялось той пустоты и отсутствия чувств с эмоциями, которые образовывали дыру во мне. Я уже ненавидела этот город. Этот дом. Район. И все…воспоминания. Лучше бы их не существовало»

Настал день, которого я остерегалась больше всего. Надеялась оттянуть время, насколько это было возможным. Новый понедельник. Мама взяла справку у доктора, в которой говорилось о моей простуде, и с вечера вложила в рюкзак. Все две недели, а может быть, больше, что я просидела дома, мама старалась не отходить от меня ни на минуту, когда я позволяла войти в комнату. Я видела, как она переживает и беспокоится обо мне, но не могла вытерпеть присутствия кого-то рядом. Даже если это было присутствие самого дорого человека на земле.

Я на автомате приняла душ, умылась, надела школьную форму и забрала волосы в высокий хвост, все еще ни разу не взглянув на себя в зеркало. Я не беспокоилась о том, что мои губы сухие и полопались, чтобы нанести на них блеск. Не обратила внимание на синяки и круги, залегшие под глазами. Даже не стала беспокоиться о вьющихся концах, которые небрежно свисали с хвоста.

Мне было плевать, кто какой меня видит. А быть может, я как раз не хотела, чтобы меня кто-либо видел.

Я впервые вышла из комнаты с накинутым на плечо рюкзаком. Медленно, через силу ступала по лестнице, где внизу уже слышались голоса мамы и отчима. А когда послышался низкий голос Джеймса, я резко остановилась. За время, что я провела наедине с собой и своими страхами, я совершенно забыла про сводного. А что, если он все рассказал или собирается рассказать маме? Что, если будет шантажировать меня? Как теперь будет смотреть на меня? Жалеть или насмехаться? Оставит в покое и не будет замечать или станет издеваться, как…