– Тогда русский народ не пожалеет о том, что он столько страдал, и согласится еще много страдать.
После этого он целует г-жу О., прижимает меня к своей груди и уходит большими шагами, хлопнув дверью.
Англо-французский флот мужественно продолжает нападение на Дарданеллы; все внешние форты уже замолчали. Отсюда живое волнение среди русской публики, которая со дня на день ожидает появления союзных кораблей перед Золотым Рогом.
Византийский мираж все более прельщает общественное мнение – до такой степени, что оно становится почти равнодушным к потере Восточной Пруссии, как если бы осуществление византийской мечты не имело предварительным условием поражение Германии.
Немецкое наступление в Польше и в Литве было приостановлено и около Прасныша, в восьмидесяти километрах от Варшавы, немцы даже потерпели серьезное поражение.
Сегодня утром Сазонов призывает Бьюкенена и меня в свидетели того волнения, которое вопрос о Константинополе вызывает во всех слоях русского народа:
– Несколько недель тому назад, – говорит он нам, – я еще мог думать, что открытие проливов не предполагает необходимым образом окончательного занятия Константинополя. Сегодня я принужден констатировать, что вся страна требует этого радикального решения… До сих пор сэр Эдвард Грей ограничивался сообщением о том, что вопрос о проливах должен будет решаться сообразно с желанием России. Но пришло время быть более точным. Русский народ не должен впредь оставаться в неведении, что он может рассчитывать на своих союзников в деле осуществления своей национальной задачи. Англия и Франция должны громко заявить, что они согласятся в день мира на присоединение Константинополя к России.
Генерал По, который в начале войны командовал армией в Эльзасе и овладел Мюльхаузеном, приехал в Петроград через Салоники, Софию и Бухарест; ему поручено передать русской армии французские знаки отличия. Впечатления, которые он привозит из Франции, превосходны.
Сегодня вечером я даю в его честь обед, он всем сообщает уверенность, которой дышат его слова и его лицо.
Сегодня я представляю генерала По императору, нас сопровождает генерал де Лагиш.
Без десяти минут час граф Бенкендорф, обер-гофмаршал двора, вводит нас к его величеству, в одну из маленьких гостиных царскосельского дворца; император выказывает себя, по своему обычаю, простым и радушным, но вопросы, которые он задает генералу По о нашей армии, о состоянии наших боевых запасов, о наших военных действиях, как всегда, банальны и неопределенны. К тому же почти тотчас же входит императрица, четыре молодые княжны и цесаревич с обер-гофмейстериной Нарышкиной. Несколько слов представления – и все идут к столу.
Согласно старому русскому обычаю в Александровском дворце нет столовой. Смотря по обстоятельствам, стол накрывается то в одной, то в другой комнате. Сегодня стол – круглый, настоящий семейный стол – накрыт в библиотеке, где солнце, искрящиеся алмазами отблески снега и светлые перспективы сада разливают веселье.
Я сижу с правой стороны от императрицы, а генерал По – с левой. Госпожа Нарышкина сидит справа от императора, а генерал де Лагиш – слева. С правой стороны от меня – старшая из великих княжон, Ольга Николаевна, которой девятнадцать лет. Три ее сестры, цесаревич и граф Бенкендорф занимают остальные места.
Никакого стеснения, никакой принужденности в беседе, которая, однако же, кажется немного вялой.
У императрицы хороший вид, но в ней есть видимое старание быть любезной и улыбаться. Она несколько раз возвращается к той теме, которую Распутин так горячо развивал передо мной, бесконечное подчеркиванье страданий, которые война ведет за собой для низших классов. Политический и моральный долг повелевает прийти к ним на помощь.
Время от времени цесаревич, который находит завтрак слишком длинным, развлекается проказами, к большому отчаянию своих сестер, которые смотрят на него строгими глазами. Император и императрица улыбаются, притворяясь, что не видят.
Генерал По производит превосходное впечатление своим естественным достоинством, прекрасным лицом честного солдата, своею талантливостью, скромностью и религиозностью.
Как только встают из-за стола, император увлекает меня в глубину гостиной, предлагает папиросу и, принимая серьезный вид, говорит: