Река, острова, каналы, изогнутые мосты и дома с розовыми фасадами; соленый привкус вечернего морского ветерка, дующего с Финского залива; запах смолы, тины и плесени, который чувствуется на набережных; необъятная воздушная перспектива, знаменитая яркостью неба, прозрачностью и изменчивостью теней – всё это зрелище перед глазами заставляет меня ежеминутно думать о том, что я нахожусь в Венеции.
Когда мне хочется, чтобы иллюзия была совсем полной, я отправляюсь на вечернюю прогулку в лесопарк в конце Крестовского острова, где неожиданно расширяется эстуарий Невы. Это место представляется особенно волнующим своей уединенностью. Под небом, испещренным розовыми и фиолетовыми облаками, лагуна простирает свою радужную водную гладь к Финскому заливу. Неподалеку небольшой Вольный остров внезапно возникает из серо-зеленого тумана, в котором можно с трудом различить разрушенные постройки и жалкие заросли деревьев. По мере того как солнце опускается к горизонту, от неторопливых вод веет привкусом нервного возбуждения и смерти. Вокруг не слышно ни единого человеческого голоса. Временами пейзаж принимает вид безутешной скорби. Всё как в Венеции.
Сегодня я приватно обедал с виднейшим русским заводчиком-металлургом и финансистом-миллионером Путиловым. Я всегда получаю и удовольствие, и пользу от встреч с этим дельцом, человеком оригинальной психологии; он в высшей степени обладает основными качествами американского бизнесмена: духом инициативы и творчества, любовью к широким предприятиям, точным пониманием действительного и возможного, сил и ценностей; и тем не менее он остается славянином по некоторым сторонам своей внутренней сущности и по такой глубине пессимизма, какой я не видал еще ни у одного русского.
Он один из четырех промышленников, заседающих в Особом совещании по снабжению, учрежденном при Военном министерстве. Его первые впечатления очень плачевны. Дело заключается не только в том, чтобы разрешить техническую проблему, но в том, что необходима коренная перестройка всего административного механизма России сверху донизу. Обед заканчивается – а мы все еще не исчерпали этой темы.
Как только мы закуриваем сигары, приносят еще шампанского, и мы рассуждаем о будущем. Путилов дает волю своему пессимизму. Он описывает мне роковые последствия надвигающихся катастроф и скрытый процесс постепенного упадка и распада, который подтачивает здание России.
– Дни царской власти сочтены, она погибла, погибла безвозвратно; а царская власть – это основа, на которой построена Россия, единственное, что удерживает ее национальную целостность… Отныне революция неизбежна, она ждет только повода, чтобы вспыхнуть. Поводом послужит военная неудача, народный голод, стачка в Петрограде, мятеж в Москве, дворцовый скандал или драма – все равно; но революция – еще не худшее зло, угрожающее России. Что такое революция в точном смысле этого слова?.. Это замена, путем насилия, одного режима другим. Революция может быть большим благополучием для народа, если, разрушив, она сумеет построить вновь. С этой точки зрения революции во Франции и в Англии кажутся мне скорее благотворными. У нас же революция может быть только разрушительной, потому что образованный класс представляет в стране лишь слабое меньшинство, лишенное организации и политического опыта, не имеющее связи с народом. Вот, по моему мнению, величайшее преступление царизма: он не желал допустить, помимо своей бюрократии, никакого другого очага политической жизни. И он выполнил это так удачно, что в тот день, когда исчезнут чиновники, распадется целиком само русское государство.
Сигнал к революции дадут, вероятно, буржуазные слои, интеллигенты, кадеты, думая этим спасти Россию. Но от буржуазной революции мы тотчас перейдем к революции рабочей, а немного спустя – к революции крестьянской.
Тогда начнется ужасающая анархия, бесконечная анархия – анархия на десять лет… Мы увидим вновь времена Пугачева, а может быть, и еще худшие…
Австро-германцы продолжают продвигаться вдоль правого берега Сана, вследствие чего русские не смогли удержаться в Перемышле: крепость была вчера эвакуирована.
От начала боев в мае месяце на реке Дунайце число пленных, оставленных русскими в руках противника, достигает приблизительно 300 000 человек.
Русское общественное мнение тем более взволновано галицийским поражением, что на быстрый успех в Дарданеллах у него остается уже мало надежды.
Но во всех слоях общества, и особенно в провинции, выявляется новое течение. Вместо того чтобы предаваться унынию, как под ударами прежних неудач, общество протестует, возмущается, приходит в движение, требует решений и лекарств, заявляет о своей воле к победе.
Сазонов сказал мне сегодня следующее:
– Вот настоящий русский народ… Теперь мы увидим великолепное пробуждение национального чувства…