«Россия вступила в эту войну против воли Господа Бога. Горе тем, кто по-прежнему отказывается верить в это! Для того чтобы слышать Божий голос, нужно покорно слушать его. Но когда человек полон сил, он весь раздувается от спеси: он считает себя умным и относится свысока к простым смертным, пока однажды Божий приговор не грянет над его головой, подобно грому среди ясного неба. Христос возмущен всеми этими жалобами, которые возносятся к нему с земли русской. Но генералы безразличны к тому, что убивают мужиков; то не мешает генералам есть, пить и богатеть… Увы! Кровь жертв ложится несмываемым пятном не только на них: она позорит и самого царя, потому что он отец мужиков… Я скажу вам: Божье мщение будет ужасным!»
Мне рассказали, что эта вспышка священного гнева заставила всех присутствовавших буквально дрожать от страха. Госпожа Г. беспрестанно повторяла: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!»
Австро-немецкое наступление непрерывно разворачивается на обоих берегах реки Сан, а также в секторе Перемышля и в районе Стрыя.
Последние несколько дней волна пессимизма охватила всю Россию. Общество начинает понимать, что означает австро-германское продвижение по территории Галиции. Тем паче внимание общественности с надеждой обращено в сторону Дарданелл. Однако галлиполийская экспедиция, как мне представляется, несколько потеряла свою способность казаться притягательным миражом и полноценной военной диверсией.
Сегодня у меня завтракали великий князь Николай Михайлович, сэр Джордж Бьюкенен и маркиз Карлотти. Мы праздновали вступление Италии в Тройственный союз.
Великий князь был в самом приподнятом настроении: он держал голову прямо, его щеки раскраснелись, а его голос звучал гордо и раскатисто, как никогда. Несколько раз он восклицал: «Теперь Германия наша. Теперь эта дрянь от нас не ускользнет!»
И каждый раз, словно он хотел восстановить энергию, затраченную на высказывание своего утверждения, он до дна осушал бокал поммарского, который тут же наполнялся дворецким.
Хотя в его венах текла немецкая кровь, унаследованная от матери, принцессы Баденской, он ненавидит Германию, немецкие идеи и немецкий дух. Весь его интеллектуальный и духовный нрав, все его симпатии и вкусы обращены в сторону Франции. Его громадный интерес к Наполеону I, которого он так высоко ставит в своей исторической работе, всего лишь одно из проявлений его обожания духа французского народа.
Когда после завтрака мы уселись в кресла, чтобы покурить, его речь по-прежнему лилась легко, безо всякой запинки, но тон заметно изменился. Имея дело с ним, я часто наблюдал этот феномен. Его искренние высказывания и неожиданно-восторженные порывы излить свою душу, которыми он удовлетворяет бескорыстные потребности своей импульсивной натуры, почти сразу же сменяются прямо противоположным проявлением желчности, цинизма, поношения всех и вся, ревнивого эгоизма.
Именно тогда можно догадаться, что в самой глубине его души кровоточит незалеченная рана гордыни; можно угадать, что там по-прежнему бурлят неосуществленные амбициозные мечты и надежды. Он знает цену собственной персоны, которая выше заурядной личности, и считает, что нет такой роли, которую он бы не смог сыграть. В то же время он чувствует себя невостребованным и униженным, ненужным и беспомощным, объектом подозрительности со стороны собственного монарха и своей касты, действующим заодно с политической системой, которую он презирает, но от которой он получает колоссальные привилегии. По многим причинам он заслуживает прозвище Николай Эгалите, над которым он сам часто подшучивает. Наряду со многими другими сходствами с герцогом Орлеанским, он тоже слабохарактерный человек. Он слишком болезненно относится к критике и скандалу, чтобы стать деятельным, инициативным и властным по характеру человеком: он – реформатор, но только на словах. Если когда-либо ход политических событий столкнет его с действительностью, если когда-либо ему придется действовать в условиях политического кризиса, то я боюсь, что он будет вынужден применить к себе печальное признание, которым воспользовался Филипп Эгалите, когда отвечал на упреки своей любовницы, очаровательной и храброй госпожи Эллиот: «Увы! Я – не лидер своей партии: я – ее раб!»