Император и все великие князья следуют пешком за траурной колесницей. От паперти собора до катафалка, сооруженного перед иконостасом, они несут громадный гроб на руках.
Служба, являющаяся лишь предшествием торжественного отпевания, сравнительно коротка для православного богослужения; все же она продолжается не менее часа.
Император, императрицы, вдовствующая и нынешняя, все великие князья и княгини, князья императорской крови – все они здесь, стоят по правую сторону катафалка, рядом дипломатический корпус.
Таким образом, я нахожусь в нескольких шагах от императора и могу свободно его рассматривать. За три месяца, что я его не видел, он заметно изменился: поредевшие волосы местами подернулись сединою; лицо исхудало, взгляд строг и направлен куда-то вдаль.
Слева от него вдовствующая императрица стоит неподвижно, выпрямив голову, с величественной осанкой, словно священнодействуя; величие не покидает ее ни на мгновение, несмотря на то, что ей 68 лет. Рядом с нею императрица Александра Федоровна держится напряженно и пересиливает себя. Поминутно ее мраморное лицо бледнеет, и нервное, прерывистое дыхание подымает верхнюю часть груди. Непосредственно подле нее и в том же ряду великая княгиня Мария Павловна стоит так же прямо, с тою же твердостью, тою же величавостью, что и вдовствующая императрица. За нею рядом стоят четыре дочери императора; старшая, Ольга, все время бросает на свою мать беспокойные взгляды.
В отступление от православных обычаев за обеими императрицами и за великой княгиней Марией Павловной поставлены три кресла.
Императрица Александра Федоровна, для которой стоять мучительно, четыре раза принуждена садиться. Каждый раз она при этом закрывает глаза рукой, как бы извиняясь за свою слабость. Две ее соседки, напротив, отнюдь не склоняясь, выпрямляются насколько возможно, противопоставляя таким образом с молчаливым осуждением гордое величие предыдущего царствования расслабленности нынешнего двора.
Во время долгой и скучной панихиды мне представляют нового министра внутренних дел князя Щербатова. У него умное и открытое лицо, голос проникнут теплотою, вся его фигура внушает симпатию. Он сразу же говорит мне:
– Моя программа проста. Инструкции, которые я дам губернаторам, могут быть сведены к словам: всё для войны до полной победы. Я не потерплю никакого беспорядка, никакой слабости, никакого упадка духа.
Я поздравляю его с такими намерениями и настаиваю на необходимости обратить отныне все производительные силы страны на снабжение армии…
В этот момент священники приступили к последним молитвам. Сквозь клубы ладана к небесам вознеслась мольба: «Господи, помилуй!» Этот вечный и скорбный призыв, казалось, воплощал в себе всю религиозную набожность русской души. Наверху, на колокольне, колокола собора повторили рефрен молитвы: «Господи, помилуй!»
Вот тогда-то у меня в памяти неожиданно воскресло одно из наиболее волнующих мест мемуаров Кропоткина. Заключенный в государственную тюрьму, в двух шагах от собора, великий революционер слушал, днем и ночью, перезвон тех же колоколов: «Каждые четверть часа они вызванивают мелодию „Господи, помилуй!“. Затем самый большой колокол медленно отбивает часы, соблюдая долгие интервалы между каждым ударом. В печальный час полуночи за мелодией „Господи, помилуй!“ следует мелодия „Боже, царя храни…“ (Впрочем, Кропоткин совершает тут ошибку. Колокола крепости, подвешенные в восемнадцатом веке, не могли вызванивать мелодию государственного гимна „Боже, царя храни“, сочиненного князем Львовым во времена правления Николая I; в полдень и в полночь они вызванивали мелодию старого гимна „Коль славен наш Господь в Сионе…“.) Колокол звучал четверть часа. Как только он прекращал звонить, так сразу же новая мольба „Господи, помилуй!“ напоминала лишенному сна узнику, что только что миновала четверть часа его бесполезной жизни и что многие четверти часа, много часов, много дней, много месяцев его жизненного прозябания должны еще пройти перед глазами его тюремщиков, пока, возможно, сама смерть не придет, чтобы освободить его…»
Пробуждение национальных сил проявило себя вчера в Москве захватывающим образом. Земский союз и Союз городов собрались там на съезд. Председательствующий князь Львов ярко осветил неспособность администрации мобилизовать силы страны для обслуживания армии. «Задача, стоящая перед Россией, – заявил он, – во много раз превосходит способности нашей бюрократии. Разрешение ее требует усилия всей страны в целом. После 10 месяцев войны – мы еще не мобилизованы. Вся Россия должна стать обширной военной организацией, громадным арсеналом для армии…»
Практическая программа была тотчас выработана. Наконец-то Россия на правильном пути…
В половине одиннадцатого утра я приехал в Петропавловский собор, чтобы присутствовать на торжественном отпевании великого князя Константина Константиновича.