– То, что вы мне сообщили… Теперь мне еще труднее выразить какое-либо мнение о решении, принятом государем, – поскольку это дело решается между его совестью и Богом. Кроме того, раз решение это неотменимо, критика его не послужила бы ничему; главное же – сделать из него возможно лучшее употребление. Итак, выполняя свои обязанности Верховного главнокомандующего, император будет постоянно иметь случай давать чувствовать не только войскам, но и народу, всему народу, необходимость победы. Для меня, как посла союзной Франции, вся военная программа России заключается в клятве, данной его величеством 2 августа 1914 года на Евангелии и перед иконой Казанской Божьей Матери. Вы помните эту великолепную церемонию в Зимнем дворце. Возобновляя в тот день клятву 1812 года, давая обещание не заключать мира, пока хоть один вражеский солдат остается на Русской земле, государь перед Богом принял на себя обязательство не падать духом ни перед какими испытаниями, вести войну до победы ценою каких бы то ни было жертв. Теперь, когда его верховная власть будет непосредственно влиять на поведение войск, ему уже будет легче сдержать это священную клятву. Таким образом, по моему мнению, он явится спасителем России; в таком именно смысле я позволяю себе истолковывать полученное им свыше откровение. Прошу вас передать ему это от меня.
Она моргнула два или три раза, очевидно, стараясь про себя повторить сказанное. Потом, словно спеша разгрузить свою память, простилась со мною:
– Я тотчас же доложу их величествам то, что вы мне сейчас сказали, и очень вам за это благодарна.
Пока она прощается с княгиней Палей, великий князь уводит меня вместе со своим сыном к себе в рабочий кабинет, и Дмитрий Павлович рассказывает мне, что он приехал утром из Ставки с экстренным поездом, чтобы рассказать государю о том прискорбном впечатлении, которое должно было бы произвести в войсках устранение великого князя Николая Николаевича. Прислонившись к камину, делая руками нервные жесты, он продолжает прерывающимся голосом:
– Я всё скажу государю, я решил сказать ему всё. Я даже скажу ему, что если он не откажется от своего намерения, на что еще есть время, последствия этого могут быть неисчислимы, столь же роковыми для династии, как и для России. Я, наконец, предложу ему одну комбинацию, которая может, в крайнем случае, всё примирить. Мысль о ней принадлежит мне. Я имел счастье получить на нее согласие великого князя Николая Николаевича, проявившего еще раз чувства удивительного патриотизма и бескорыстия. Мой проект заключается в том, чтобы государь, принимая верховное командование, сохранил около себя великого князя в качестве помощника. Вот что мне поручено предложить государю от имени великого князя. Но, как вы видите, его величество не спешит меня принять. Только сойдя с поезда сегодня утром, я просил у него аудиенции. Теперь десять часов вечера. И в ответ ни слова. Что вы думаете о моей идее?
– Сама по себе она мне кажется превосходной. Но я сомневаюсь, чтобы государь на нее согласился; я имею серьезные основания думать, что он непременно желает удалить великого князя из армии.
– Увы!.. – вздыхает Павел Александрович. – Я думаю так же: государь никогда не согласится оставить при себе Николая Николаевича.
Великий князь Дмитрий Павлович гневным движением отбрасывает папиросу, большими шагами ходит по комнате, потом, скрестив руки на груди, восклицает:
– В таком случае мы погибли… Потому что теперь в Ставке будет распоряжаться государыня и ее камарилья. Это ужасно…
Помолчав, он обращается ко мне:
– Господин посол, разрешите мне один вопрос. Верно ли то, что союзные правительства вмешались или накануне вмешательства, чтобы не допустить государя принять командование?..
– Нет! Назначение главнокомандующего – это внутренний вопрос, зависящий от верховной власти.
– Вы меня успокаиваете. Мне говорили в Ставке, что Франция и Англия хотят потребовать оставить великого князя Николая Николаевича. Это было бы огромной ошибкой. Вы бы разрушили популярность Николая Николаевича и восстановили бы против себя всех русских, начиная с меня.
Великий князь Павел Александрович добавляет:
– И потом, это ничего бы не дало. В том состоянии духа, в каком находится государь, он не остановится ни перед каким препятствием, он пойдет на самые крайние меры, чтобы исполнить свой замысел. Если бы союзники воспротивились, он бы скорее расторг союз, чем позволил оспаривать свою верховную прерогативу, еще удвоенную для него религиозным долгом…
Мы возвращаемся в гостиную. Княгиня Палей спрашивает меня:
– Ну что?.. Какие заключения вы делаете из всего, что вам сказали здесь сегодня?..
– Я ничего не заключаю… Когда мистицизм заменяет собою государственный разум, нельзя ничего предвидеть. Отныне я готов ко всему.