– Следовательно, ваше величество уполномочивает меня информировать правительство Республики о том, что в самые кратчайшие сроки русский военный контингент будет направлен в Сербию через Архангельск?
– Да.
– Могу ли я также сообщить, что в самом ближайшем будущем русская черноморская эскадра получит приказ о бомбардировке фортов Варны и Бургаса?
– Да… Но чтобы оправдать в глазах русского народа эту операцию, я должен подождать, пока болгарская армия начнет враждебные действия против сербов.
– Благодарю ваше величество за это обещание.
Наша беседа принимает затем более интимный характер. Я спрашиваю императора относительно впечатлений, которые он привез с фронта.
– Мои впечатления, – говорит он мне, – превосходны. Я испытываю больше твердости и уверенности, нежели когда-либо. Жизнь, которую я веду, находясь во главе моих армий, такая здоровая и действует на меня таким живительным образом! Как великолепен русский солдат! И у него такое желание победить, такая вера в победу.
– Я счастлив слышать это от вас, ибо усилия, которые еще предстоит нам свершить, огромны, и мы можем победить только благодаря настойчивости и упорству.
Император отвечает, сжав кулаки и поднимая их над головою:
– Я весь настойчивость и упорство. И таким останусь до полной победы.
Наконец он спрашивает меня о нашем наступлении в Шампани, восхищаясь чудесными качествами французских войск. В заключение он касается жизни, которую я веду в Петрограде.
– Право, мне вас жаль, – говорит он, – вы живете в среде подавленности и пессимизма. Я знаю, что вы мужественно сопротивляетесь удушливому воздуху Петрограда. Но если когда-либо вы почувствуете себя отравленным, посетите меня в тот день на фронте, и я обещаю, что вы тотчас же выздоровеете.
Став внезапно серьезным, он прибавляет суровым тоном:
– Эти петербургские миазмы чувствуются даже здесь, на расстоянии двадцати двух верст. И наихудшие запахи исходят не из народных кварталов, а из салонов.
Какой стыд! Какое ничтожество! Можно ли быть настолько лишенным совести, патриотизма и веры?
Встав при этих словах, он благосклонно говорит:
– Прощайте, мой дорогой посол, я должен вас покинуть, сегодня вечером я уезжаю в Ставку, и у меня еще много дел. Надеюсь, мы будем говорить только хорошее друг другу, когда снова увидимся…
Я обедал наедине с госпожой П. Она спросила меня:
– Итак, каким вы вчера нашли императора?
– В очень хорошем состоянии духа.
– Следовательно, он и не подозревает, что именно уготовлено для него?
С чисто женским воодушевлением она рассказала мне о нескольких беседах, которые провела с различными людьми в течение последних дней и суть которых заключалась в следующем: «Так больше не может продолжаться. В ходе своей истории России часто приходилось терпеть правление фаворитов, но по сравнению с мерзостью правления Распутина она ничего подобного не знает. Следует решительно прибегнуть к великому средству прошлого, единственно возможному и эффективному средству в период автократического режима: следует низложить императора и на его место поставить царевича Алексея с великим князем Николаем в качестве регента… Время не терпит, поскольку Россия находится на краю пропасти…»
Подобный разговор имел место в салонах Санкт-Петербурга в марте 1801 года. Единственной целью заговорщиков тех дней, Палена и Беннигсена, было добиться отречения Павла I в пользу его сына.
На основании некоторых разговоров, которые вчера вечером госпожа Вырубова вела в благочестивом доме, в котором причащаются во имя Распутина, бодрое настроение, уверенность, увлечение, которые я наблюдал у императора, объясняются в значительной мере восторженными похвалами, которые императрица ему расточает с тех пор, как он ведет себя «как истинный самодержец». Она беспрерывно ему повторяет: «Отныне вы достойны своих самых великих предков; я убеждена, что они гордятся вами и что с высоты неба вас благословляют… Теперь, когда вы находитесь на пути, указанном Божественным Провидением, я не сомневаюсь более в нашей победе как над нашими внешними врагами, так и над врагами внутренними; вы спасете одновременно родину и трон… Как мы были правы, слушая нашего дорогого Григория! Как его молитвы помогают нам перед Богом!..»