До моего теперешнего пребывания в России я не сталкивался с иными русскими, кроме дипломатов и космополитов, то есть людьми, умы которых более или менее проникнуты западничеством, более или менее воспитаны по западноевропейским методам и логике. Насколько иным является русский дух, когда наблюдаешь его в естественной среде и в собственном климате!
За те почти два года, что я живу в Петрограде, одна черта поражала меня чаще всего при разговорах с политическими деятелями, с военными, со светскими людьми, с должностными лицами, журналистами, промышленниками, финансистами, профессорами – это неопределенный, подвижный, бессодержательный характер их воззрений и проектов. В них всегда какой-нибудь недостаток равновесия или цельности, расчеты приблизительны, построения смутны и неопределенны. Сколько несчастий и ошибочных расчетов в этой войне объясняется тем, что русские видят действительность только сквозь дымку мечтательности и не имеют точного представления ни о пространстве, ни о времени. Их воображение в высшей степени рассеянно: ему нравятся лишь представления туманные и текучие, построения колеблющиеся и бестелесные. Вот почему они так восприимчивы к музыке.
Продолжая следовать своей мысли о косвенной помощи сербам посредством диверсии в Галиции, царь предпринял наступление на бессарабском фронте и восточнее Стрыя, в львовском направлении. Упорные бои, в которых русские, кажется, вновь нашли всю силу своего порыва, завязались под Черновицами, у Бучача на Стыри и у Трембовли близ Тарнополя.
Одновременно с этим волынская армия атакует австро-германцев на Стыри, южнее Пинских болот, в районе Ровно и Чарторыйска.
Петроградские салоны очень взволнованы. В них говорят замаскированными фразами о политическом скандале, в котором будто бы замешаны некоторые члены царской семьи и некая девица Мария Васильчикова, передают о секретной переписке с одним из германских владетельных государей.
Некоторые точные подробности, которые я мог проверить, показали мне, что дело серьезно. Я обратился с вопросом к Сазонову, и он мне ответил следующее.
Девица Мария Александровна Васильчикова, лет пятидесяти от роду, двоюродная сестра князя Сергея Илларионовича Васильчикова, состоящая в родстве с Урусовыми, Волконскими, Орловыми-Давыдовыми, Мещерскими и другими, фрейлина императриц, находилась при объявлении войны на вилле в окрестностях Вены. Здесь, в Земмеринге, она постоянно жила, поддерживая тесные сношения со всей австрийской аристократией. Вилла, где она жила в Земмеринге, принадлежит князю Францу фон Лихтенштейну, бывшему австрийским послом в Петербурге около 1899 года. При открытии военных действии ей было запрещено отлучаться с виллы, где, впрочем, она принимала многочисленное общество.
Несколько недель тому назад великий герцог Гессенский просил ее приехать в Дармштадт и прислал ей пропуск. Тесно связанная дружбой с великим герцогом Эрнстом Людвигом и его сестрами[16], страстно любя при этом посредничество и интриги, она отправилась тотчас же.
В Дармштадте великий герцог просил ее отправиться в Петроград, чтобы посоветовать царю заключить мир без промедления. Он утверждал, что император Вильгельм готов пойти на очень выгодные по отношению к России условия, намекал даже, что Англия вступила в сношения с берлинским министерством о заключении сепаратного соглашения, и заявил, что восстановление мира между Германией и Россией необходимо для поддержания в Европе династического начала.
Без сомнения, он не мог найти лучшего посредника, чем Мария Васильчикова. Воображение ее мгновенно запылало: она уже видела себя воссоздающей священные союзы прошлых времен, спасающей, таким образом, царскую власть и одним ударом возвращающей мир человечеству.
Для большой точности великий герцог продиктовал ей по-английски всё, что сказал, и она тут же перевела этот текст на французский язык: документ предназначался для Сазонова. Затем великий герцог передал Васильчиковой два собственноручных письма, адресованных одно императору, а другое – императрице. Первое из писем только резюмировало в ласково настоятельных выражениях ноту, предназначенную Сазонову. Второе письмо, написанное в еще более нежном тоне, обращалось к самым глубоко личным чувствам императрицы, к воспоминаниям семьи и молодости. Последняя его фраза такова: «Я знаю, насколько ты сделалась русской, но тем не менее я не хочу верить, что Германия изгладилась из твоего немецкого сердца».
Ни то ни другое письмо не были запечатаны, чтобы Сазонов мог прочесть их при передаче одновременно с нотой.
На другой же день Васильчикова, снабженная немецким паспортом, отправилась в Петроград через Берлин, Копенгаген и Стокгольм.