Императорский поезд немедленно был отправлен обратно в Могилев, где можно было легче провести курс лечения. Но поскольку больной слабел на глазах, то император приказал, чтобы поезд проследовал в Царское Село.
После ужасного кризиса, который Алексей Николаевич перенес в 1912 году, он никогда не был жертвой такого сильного приступа гемофилии. Дважды казалось, что он отдаст Богу душу.
Когда императрице доложили об ужасной новости, она в первую очередь позаботилась о том, чтобы послать за Распутиным. Она излила перед ним всю свою душу, умоляя спасти ее ребенка. Старец сразу же склонил голову в молитве. После краткой молитвы он торжественным тоном заявил: «Благодарение Богу! Он вновь вручил мне жизнь твоего сына…»
На следующий день, утром 18 декабря, императорский поезд прибыл в Царское Село. Еще до прибытия поезда, на рассвете этого дня, состояние здоровья цесаревича внезапно улучшилось: жар спал, ритм сердца усилился и кровотечение уменьшилось. К вечеру того же дня ранка в носу зажила полностью.
Могла ли императрица разувериться в Распутине?
В интимной беседе с Сазоновым я указываю ему на многочисленные признаки утомления, которые я наблюдаю повсюду в выражениях общественного мнения.
– Еще вчера, – сказал я, – и притом в клубе, один из высших сановников двора, один из самых близких к государю людей, открыто заявлял в двух шагах от меня, что продолжение войны – безумие и что нужно спешить с заключением мира.
Сазонов делает слабый жест возмущения, потом говорит, добродушно улыбаясь:
– Я расскажу вам историю, которая заставит вас тотчас забыть вчерашнее дурное впечатление, она вам покажет, что государь так же твердо, как и раньше, настроен против Германии…
Вот эта история. Уже более тридцати лет наш министр двора старик Фредерикс связан тесной дружбой с графом Эйленбургом, обер-гофмаршалом берлинского двора. Они оба делали одну и ту же карьеру, почти одновременно получали одни и те же должности, одни и те же награды. Сходство их обязанностей сделало их посвященными во всё, что происходило самого интимного и секретного между дворами германским и русским. Политические поручения, переписка между государями, брачные переговоры, семейные дела, обмен подарками и орденами, дворцовые скандалы, морганатические союзы – всё это им было известно, во всем они были замешаны… Так вот, три недели назад Фредерикс получил от Эйленбурга письмо, привезенное из Берлина неизвестным эмиссаром и посланное, как показывает марка на конверте, через одно из почтовых отделений Петрограда.
Содержание сводится к следующему: «Наш долг перед Богом, перед нашими государями, перед нашими отечествами обязывает вас и меня сделать всё от нас зависящее, чтобы вызвать между обоими нашими императорами сближение, которое позволило бы их правительствам найти затем основания для почетного мира. Если бы нам удалось восстановить их прежнюю дружбу, то я не сомневаюсь, что мы тотчас бы увидели конец этой ужасной войны…» Фредерикс немедленно подал письмо его величеству, который меня позвал и спросил мое мнение. Я ответил, что Эйленбург мог бы предпринять такой шаг лишь по особому повелению своего государя, перед нами поэтому неопровержимое доказательство того, какую большую важность придает Германия отложению России от союзников.
Государь был в этом убежден и сказал: «Эйленбург словно и не подозревает, что он советует мне не более и не менее, как нравственное и политическое самоубийство, унижение России и мое собственное бесчестие. Дело все же достаточно интересно, чтобы мы еще о нем подумали. Будьте добры составить проект ответа и привезти мне его завтра…»
Прежде чем передать мне письмо, он громко перечитал: «… их прежнюю дружбу» – и написал сбоку: «Эта дружба умерла. Пусть никогда о ней не говорят».
На другой день я представил его величеству проект ответа следующего содержания: «Если вы искренне хотите работать над восстановлением мира, убедите императора Вильгельма обратиться одновременно с одним и тем же предложением к четырем союзникам. Иначе никакие переговоры невозможны». Не взглянув даже на мой проект, государь сказал: «Я передумал со вчерашнего дня. Всякий ответ, как бы он ни был безнадежен, грозит быть истолкован как согласие войти в переписку. Письмо Эйленбурга останется поэтому без ответа».
Я выразил Сазонову мое горячее удовлетворение:
– Это единственный род поведения, какого можно было держаться. Я счастлив, что государь по собственному почину его принял, я и не ожидал меньшего от его прямодушной натуры. Отказавшись от всякого ответа, он явился образцовым союзником. Когда вы увидите его, передайте ему, пожалуйста, мои поздравления и мою благодарность.