Ничего не ответив, я судорожно стала натягивать шмотки, трясясь и путаясь. Я, прилетев в театр, увидела весь коллектив, сплоченный в непредсказуемом горе. Первый здравый вопрос, посетивший меня, что теперь будет со спектаклем? Не равнодушие и безразличие двигало мной, а всего лишь попытка успокоится и объяснить что-то людям. Я уже слышала шепот окружающих. Они произносили страшные вещи.
— Его не узнать. Тело обгорело полностью. Нечего даже хоронить.
По зданию бегала милиция. Автокатастрофа случилась не рядом со зданием театра. Допрашивать нас всех не было смысла.
— Лен, наверное, тебе придется доводить спектакль до конца одной.
— Так и поняла, — деловито и спокойно ответила Лена.
Несмотря на весь ужас произошедшего, меня мучил вопрос, кончился ли миром вчерашний спор, который я случайно услышала.
Митя, бледный и одинокий, сидел в кабинете и что-то писал.
— Я тебе нужна сейчас? — с надеждой всунула я голову в комнату.
— Ты мне всегда нужна. Но лучше, если займешься похоронами.
Дальше все происходило, как положено. Суета по поводу захоронения, выходной в театре, общее уныние. И редкие истерики в гримерках со словами: «Это плохое предзнаменование…» На кладбище приехала Руфа, которая не стала общаться ни с кем, кроме Сашиных родителей. Я подошла к ней.
— Нечего раскисать, — глядя на мое заплаканное лицо, отчитала меня актриса. — Конечно, ужасно, но лучшее, что вы можете сейчас сделать, — довести дело до конца. Это будет лучшей памятью о Саше.
Мне показалось, она на что-то сердится. В ее словах, безусловно, был здравый смысл, но мне они показались слишком уж резкими.
— Театр — жестокое дело. И публике в общем-то все равно, кто доделает спектакль. Главное, чтобы он состоялся.
Она отвернулась от меня и направилась прочь.
Следуя жесткому совету Руфины, я постаралась объяснить труппе необходимость выполнить поставленную задачу. Надо отдать должное моим коллегам, все рьяно взялись за работу, старательно избегая даже упоминать о произошедшей трагедии. Резкий удар по нашим головам нашел выход в усиленной творческой энергии. Поэтому последующие три дня мы парили в художественном полете, радуясь успехам и внятным результатам. Не знаю, насколько все были честны, но маска, как известно, прирастает к лицу, и наши улыбки казались почти искренними.
Ольгу нашли не сразу. Ей не нужно было присутствовать в этот день на репетиции. Как всегда, у первого состава есть дублеры, на всякий случай. Слишком большая работа, слишком много денег и усилий вложено, чтобы рисковать или отменять из-за болезни или плохого настроения одного исполнителя. Поэтому репетировать должна была девушка Катя, старательно повторяя Ольгин рисунок. Одному из работников гримерного цеха что-то понадобилось в темном углу левого кармана сцены. Нет, мы не услышали крик ужаса. Сначала он принес куклу и положил ее на пол репзала, затем так же спокойно, словно оглушенный, стал манить нас пальцем, и мы, как крысы за звуками флейты, пошли за ним. Там «сидело» такое же безжизненное тело, только… Да, это была Ольга. Мы не шевелились, а лишь озирались в поисках… Что мы искали?
Я молча отошла от группы людей и направилась к Мите в кабинет. Его там не оказалось, как всегда, когда он был особенно нужен. Тогда я стала звонить Руфе.
— Я не знаю, с чего начать, — почти шепотом выговорила я с трудом. — Весть чудовищная.
На том конце слушали молча.
— Руфочка, Оля… умерла, погибла. Я не знаю…
Я вся съежилась, ожидая всплеска эмоций, но в ответ услышала после короткой паузы:
— Ты милицию вызвала? Сейчас приеду.
Прибыла милиция. Нас вызывали и всех вместе, и по одному. И мы долго, подробно, судорожно вспоминая очередность событий, отчитывались перед представителями закона. Я же задавала себе все время один и тот же вопрос, как я могла не заметить отсутствие Ольги в течение двух дней? Мы ведь практически не расставались…
