Путь в Тесдаль на этот раз не обошелся без приключений. Было очень скользко, и я тащила санки по обочине дороги. На одном из ухабов санки перевернулись, и вся рыба высыпалась на дорогу. Я чуть не заплакала от огорчения. Сейчас появится какая-нибудь машина, и вся моя замечательная сельдь попадет под колеса. В это время на дороге появился немецкий офицер. Выхода у меня не было. Поколебавшись немного, я обратилась к немцу: «Не поможет ли герр офицер собрать сельдь?» Вот было зрелище! Офицер, сняв перчатки, усердно собирал рыбу, не подозревая, кому она предназначается. Он даже помог мне довезти салазки до ближайшего домика, где жили мои знакомые — чета Фагертун. Я настолько осмелела, что в благодарность даже предложила ему несколько селедок. Он, конечно, отказался.
Ходят слухи, что немцы собираются устроить новый лагерь в нескольких километрах от Оса, на этот раз в Ульвене.
Слухи подтвердились. На другой стороне Волчьего озера возник новый лагерь. Вернее, до 1942 года здесь, на месте бывших военных укреплений, был лагерь для норвежцев-патриотов. Затем всех их немцы вывезли в Германию.
Вместе с мужем (его кузница расположена неподалеку) я уже наведывалась туда. Чтобы выяснить обстановку, я прямо обратилась к начальнику охраны и спросила, нельзя ли передать немного пищи для пленных. Он ответил, что это зависит от коменданта.
В лагере заметила несколько пленных, которых видела в прошлом году во Фьелле. Немного позднее встретила их на причале, где они разгружали мотки колючей проволоки. Часовой разрешил мне подойти и дать им немного хлеба. Один из пленных поцеловал мне руку и сказал, что еще во Фьелле он слышал о «русской маме». Среди пленных оказался старый знакомый — пекарь Александр, который раньше был в Хаугснесском лагере. На следующий день встретила Степана, от которого получила шкатулку восемь месяцев назад, в день отъезда хаугснесских пленных из Оса. Степан работает сейчас на ремонте дороги у Ульвена. Он так исхудал, что я не сразу узнала его и на всякий случай спросила: «Ты Степан?» — «Да, это я, мама!» — со слезами на глазах ответил он. Пленные работали на морозе и голыми руками ворочали огромные валуны. Когда я разговаривала со Степаном, ко мне подошел конвоир и спросил, не была ли я во Фьелле. «Да, была, с субботы до понедельника». — «А, это та норвежская женщина, которая пыталась передать пленным оружие и патроны…» — «Нет, я не настолько глупа!» — «Ты, наверное, сочувствуешь коммунистам?» — «Нет, я сочувствую пленным. Если бы в таком же положении оказались твои соотечественники, то я помогала бы и им». — «Не думаю», — пробурчал часовой и отошел. Больше он не приставал ко мне.
Последняя неделя была хлопотливой. Я совсем сбилась с ног. Несколько дней тому назад ко мне обратился начальник лагеря в Ульвене и спросил, нельзя ли достать сельди подешевле для русских пленных. Я сразу поняла, что он имел в виду: гнилые головы и требуху, которые обычно шли в пищу в лагере. Однако я согласилась. Через знакомых рыбаков на побережье мы раздобыли отличную рыбу. Целый бот, груженный отборной весенней сельдью, через два дня прибыл в Ос. Пленные получили целых 25 гектолитров. На какое-то время мы могли быть спокойны за их питание. Однако немцы, видимо, решили нажиться на этом и отказались платить. Они рассчитали правильно. Мы вынуждены были уплатить сами. Собрать такую большую сумму — более 400 крон — было нелегко. Пришлось обойти более пятидесяти человек.
Сегодня имела столкновение с ленсманном — уже не первое. Ленсманн — нацист и выслуживается перед немцами. Это один из наших местных заядлых квислингавцев. Он уже давно ищет повода придраться ко мне и помешать моей работе. Но такого случая пока ему не представлялось. Кое-что я делаю открыто — в тех случаях, когда имею разрешение властей. Немцы иногда, желая продемонстрировать свою «гуманность», разрешают передавать пищу в лагеря (не забывая тщательно ее проверить). Когда же такого разрешения у меня нет (а это бывает чаще всего), то все делается осторожно, через знакомых охранников.
Но сегодня я не убереглась, и ленсманн застал меня, когда я передавала хлеб и копченую рыбу партии пленных, работавших на дороге у Ульвена. Конвоир уже получил свое и стоял отвернувшись. Я и не заметила, как передо мной очутился ленсманн. Он почти бесшумно подъехал на своей машине. «Фру Эстрем, подойдите сюда! — приказал он. — Разве вы не знаете, что за помощь русским полагается расстрел? Я запрещаю вам заниматься этим. Если у вас есть что-нибудь лишнее, то принесите мне, и мы распределим это среди бедняков нашей общины». Я не стала вступать в спор с этим чванливым квислинговцем и только ответила, что поступаю так, как подсказывает мне моя совесть. Видели бы вы, как он побелел от бешенства и стал грозиться гестапо. Затем он по-немецки выругал часового, хлопнул дверцей и укатил.
