-- А мне-то что до неё за дело?! -- откровенно признался он... -- Я ведь не для неё ехал, а для собственного удовольствия.
Он рассуждал так в тридцать лет. Откровенный эгоизм и грубость -- в такие годы! Я пришла в ужас, и невольно, инстинктивно сравнила его с тем, кого видела там, в Париже... какая разница! как в том развито тонкое, глубокое понимание души! И мне он стал не так интересен. Дойдя до ворот, мы простились...
19/6 апреля.
Несмотря на страстную пятницу, на то, что у всякого в доме хлопот по горло перед праздником, кузина всё-таки приехала сегодня к тёте. Я сидела у себя в комнате и читала, когда горничная передала, что тётя просит придти к ней в спальню.
Едва я вошла, -- "Поздравляю, поздравляю!" -- вскричала тётя.
-- Это с чем? -- удивилась я.
-- Не притворяйся, полно, нечего, ты ему очень понравилась -- первое впечатление было самое прекрасное, остаётся только продолжать.
-- Конечно, конечно, -- подтвердила кузина. -- Не к чему вовсе за границу ехать. Оставайся-ка лучше здесь.
-- Но я уже подала прошение о выдаче паспорта.
-- Эка важность! Дело серьёзное, а она с паспортом. Оставайся, -- сказала тётя.
Я всё ещё думала обратить разговор в шутку. Но ни тётя, ни кузина не шутили.
-- Тебе уже двадцать пять лет! В твои годы я уже пятерых родила! А она по белу свету скитается! Тут о ней заботишься, а она заладила своё "еду" -- прости, Господи, моё прегрешение! -- в страстную пятницу и то рассердила. Ну, как хочешь. Некогда мне долго с тобой разговаривать, сейчас к вечерне зазвонят, надо в церковь, -- сказала тётя раздраженно, подымаясь с места. -- Делай, как знаешь, только после на себя не пеняй.
И тётя торжественно вышла из спальни. Шлейф её роскошного чёрного шёлкового платья, казалось, укоризненно шуршал, медленно удаляясь в коридоре.
Мы с кузиной остались вдвоём в спальне.
-- Ну вот, мама на тебя рассердилась, а я добрее её несколько, -- проговорила Таня своим серебристым нежным голоском, который составляет одну из её прелестей и немало сводил с ума поклонников.
-- Охота тебе, Таня, заниматься сватовством, -- примирительно заметила я.
-- Видишь ли, моя милая, есть одно хорошее житейское правило -- лови момент. Тебе пора выйти замуж. С этим все согласны. В глубине души и ты сама, быть может, согласна, да только не говоришь. Ну, пусть, твоё дело.
Я опять вспомнила в эту минуту совет Ленселе, -- и порадовалась, что его никто не слыхал. То-то бы торжествовали эти житейские мудрецы!
А кузина продолжала:
-- Так вот. Представляется случай сделать прекрасную партию. Ты ему понравилась. От тебя зависит продолжать. А ты едешь там сдавать какие-то экзамены, да ещё больше чем на год. Пойми, что ты делаешь: упускаешь такой случай. Чего ещё тебе нужно: молод, образован, и -- кузина добавила деловым тоном -- и очень богат. В наше время это одно из существенных достоинств, которым пренебрегать нельзя...
Мне хотелось сказать ей: и так рассуждаешь ты, сама вышедшая замуж по любви, против воли родных? И вдруг я вспомнила, что тётя очень богата, что кузина вполне и навсегда обеспечена.
Да! ей, богатой невесте, можно было выбирать себе жениха по сердцу, она могла идти, за кого хочет... её средств хватит на двоих. А я...
И передо мной промелькнула перспектива предстоящей трудовой серенькой жизни. Именно серенькой... Деятельность, вечно ограниченная рамками закона, который не позволяет нам, женщинам, создавать более широкие планы будущности... однообразие одинокой жизни...
А демон-соблазнитель в лице элегантной молодой женщины сидел в качалке и, улыбаясь, говорил: "Останься лучше"...
Я вспомнила курсы и наши пылкие мечтания о работе на пользу народа... и мою гордую радость, при мысли, что, изучая юридические науки, я прокладываю женщине новую дорогу и потом буду защищать её человеческие права... И за один призрак буржуазного существования -- я откажусь от своей цели, пожертвую своими убеждениями?
-- Нет, Таня, как только выдадут паспорт -- уеду... Надо скоро вносить деньги за последнюю четверть года.
Кузина молча пожала плечами. И когда в прихожей, прощаясь с ней, я протянула руку, то прочла в глазах её невысказанное слово "дура".
22/9 апреля.
Вчера у тёти целый день был приём по случаю первого дня праздника. Визитёры, попы, яйца, поцелуи, пасхи, куличи... в роскошно убранных комнатах, среди живых цветов, среди разодетых по-праздничному людей праздник, казалось, совершался медленно и важно. Несмотря на все мои уверения, что я не хочу снимать своего траурного платья, тётя купила-таки изящный белый шелковый корсаж, заставила меня его надеть и выйти к гостям.
-- Такой великий грех -- быть на Пасхе во всём чёрном! В моём-то доме! уж извини -- я этого не допущу...
Увы! как хорошо знаю я с детства эти слова: "не допущу!", "не потерплю!"
Но из-за корсажа не стоило спорить и смущать душу набожной тёти. И я покорно надела его, причесалась и вышла к гостям.
