-- Нет-нет... покажите что-нибудь другое... дама очень полная. Надо такое, чтобы скрыть полноту, и солидное в то же время. Продавщица тотчас же поняла мою мысль.
-- Вот, лучше этого вряд ли найдёте, -- сказала она, надевая на примеряльщицу широкий шёлковый жакет цвета mauve {Розовато-лиловый
Я представила себе чёрный шёлковый креп-де-шин, на подкладке из тафты mauve покрытую этим газом с лёгким рисунком васильков... Выходило хорошо, солидно и изящно. <...>
-- Пятьсот пятьдесят франков. У нас накидки начиная от пятисот... дешевле нет. Посмотрите, какой материал мы ставим -- кружева настоящие, шёлк самый лучший... Право, пятьсот пятьдесят франков за такую вещь -- недорого.
"На русские деньги это будет около двухсот рублей...", -- соображала я, не зная в сущности, как решить -- дорого это или не дорого; вообще, на одну накидку истратить такую сумму дорого, а относительно качества материала и работы -- выходило недорого, дешевле, чем в России. А навязывать свои мнения о нравственности и безнравственности дорогих покупок богатой и уже немолодой женщине было бы глупым бросанием гороха в стену.
И я сказала: "Да, так хорошо будет. Только я предварительно посмотрю ещё, зайду к Ворту и Дусэ, и если не найду ничего более подходящего, то вернусь к вам".
Продавщица с достоинством поклонилась.
"Идите, мол, ищите, -- напрасно! лучше, чем у нас, не найдёте..."
Пошла к Ворту и Дусэ. Знаменитый портной императрицы Евгении помещается на простой квартире, и залы были пусты. У Дусэ, наоборот, была давка страшная, и в светлом салоне так же мелькали живые куклы, как и у Пакэна. Я быстро пересмотрела несколько моделей, действительно не нашла более подходящего и вернулась к Пакэну.
Тут за это время успела придти целая семья американок. Мать, две дочери и старуха -- чуть ли не бабушка, гувернантка -- заняли большую часть салона, как привычные, постоянные посетители. Перед ними прохаживалась девушка в простом бумажном платье.
-- Сколько? -- своим гортанным английским акцентом спросила дама.
-- Четыреста франков.
На этот раз я подумала, что такая цена действительно дорога: за бумажное-то платье... Но когда рассмотрела ткань -- батист тончайшей работы, и фасон -- простой, но исполненный прямо художественно, -- опять нашла, что недорого. И на мелькнувшую мысль, что это безнравственно тратить такие деньги на летнее платье, вдруг нашла оправдание: "но зато как оно красиво! какое изящество!"
А продавщица, думая, что я куплю ещё что-нибудь, повела меня к картонам с вставками и блузами. Самая дешёвая вставка стоила сто франков, блуза -- полтораста. Я смотрела и никак не могла сообразить, как же за такой ничтожный кусок ткани платят такие деньги? С ценами на платье я ещё могла помириться, но с этими мелочами -- нет.
Я сказала продавщице, что имею только один заказ. Записала имя тёти, её адрес и поскорее ушла из этого дома, где теряешь разницу между понятиями, что дорого и недорого, нравственно и безнравственно: изящество и роскошь так тесно сливаются с искусством, с красотою, что решительно всё в голове путается и почва ускользает из-под ног...
6 мая.
Сегодня утром поехала в Бусико.
Как красив этот новый госпиталь теперь, в яркие весенние дни! Небольшие красные павильоны разбросаны среди зелени направо и налево... вдали в центре шумит фонтан.
Я прошла к знакомому павильону направо, в коридор. Там никого не было, только больные в халатах выходили погреться на солнце.
Я сидела, не двигаясь. Только теперь почувствовала я, до чего устала -- и физически и нравственно. Один из больных полюбопытствовал, кого мне надо.
-- Мсье Ленселе.
-- А, он сейчас пройдёт с старшим врачом... вон слышно, выходят из палаты.
Действительно, через несколько минут в коридоре послышался шум, и мимо меня быстро прошла группа мужчин в белых блузах и направилась к павильону напротив.
-- Чего же вы? ведь вот сейчас мсье Ленселе и прошёл, -- говорил больной.
-- Но я право не могла его увидать... -- оправдывалась я.
-- Погодите, я сейчас сбегаю -- и, подобрав полы халата, он побежал по направлению удалявшейся группы.
Я увидела, как одна фигура в белом отделилась и тоже бегом направилась к нашему павильону. Это был Ленселе.
-- Здравствуйте, мадмуазель. Давно ли вы вернулись из России? -- услышала я вновь его голос.
-- Примерно с неделю, мсье
-- Не подождёте ли меня немного? Я вернусь через полчаса.
-- Да, мсье.
И он ушёл, а я по-прежнему неподвижно сидела на скамейке... Мне было как-то хорошо под лучами солнца; я и не заметила, как он вернулся.
Как и в прошлый раз, мы пошли в другое здание, опять в ту же комнату, где я была в марте. Теперь вся залитая солнечным светом, она казалась ещё лучше.
-- Как Вы себя чувствуете? -- спросил он, подвигая мне стул.
Я почувствовала, что вся энергия, до сих пор поддерживавшая меня, вся гордость пришла к концу... что нет сил больше... и разрыдалась, как дитя.
-- О, я так устала, так устала...
