Дневник русской женщины полностью

11 ч. 40 м. ночи {В издании "Дневник Елизаветы Дьяконовой. 1886--1902. Литературные этюды. Стихотворения. Статьи. Письма" (М., 1912) это место снабжено примечанием: "Эта запись в "Дневнике" печатается впервые".}.

Толстой умирает! {С 11 июля (28 июня по ст.ст.) 1901 г. Л. Толстой болел малярией, и в продолжение первых дней состояние было крайне тяжелым. Улучшение наступило 20 (6) июля.} Сейчас постучалась в дверь madame и сообщила, что в "Signal" телеграмма в две строчки -- "l'etat de Tolstoi desespere" {Состояние Толстого безнадежно (франц.).}. Что?!

Моей родине грозит новое, страшное несчастье, -- ко всем прежним прибавится ещё одно ужасное, непоправимое!

Что будет с нами?!

Что будем мы, русские, без Толстого?

Ведь единственное, чем мы можем гордиться, что мы создали действительно своего за это столетие -- это наша литература. Она -- наша слава, наша гордость, и Толстой явился миру как мощное проявление народного русского духа, как совесть русского народа, которая, расширяясь и отбросив национальные рамки, стала всемирною совестью.

Твой стих, как божий дух, носился над толпой... {*}

{* Из стихотворения М. Лермонтова "Поэт".}

Его слово было этим божьим духом. В гениях есть нечто сверхъестественное.

Моя любовь к нему -- безгранична, и горю моему не будет конца, если случится то ужасное, неизбежное, о чём пишут в газетах.

Madame ушла. Я бросилась на колени перед его портретом и молилась... кому? какому неведомому мне Богу? какой высшей силе?

Сердце было полно; слёзы навертывались на глаза, и ужас и горе охватывали душу...

Ведь в его годы -- всё может случиться... Хотя... 74 года... Гёте умер 82 лет... Живут и дольше. Отчего же Толстому не жить.

Мы и так достаточно несчастны. Что ж -- неужели ещё мало?! неужели судьба отнимет у нас нашу славу, нашу гордость -- как раз в тот момент, когда, быть может, мы переживаем подготовительные минуты перед неизбежной впереди революцией?

Лев Николаевич! Если б этот крик сердца любящей вас России мог выразиться в звуке -- кажется, содрогнулся бы весь земной шар. Пусть <...> {Эта и следующая купюра сделаны в издании 1912 года.} синод занимается <...> "отлучениями" и запрещает... "божественную службу" {В начале 1900 г., когда писатель был болен, Синод разослал циркулярное письмо с запрещением панихид и заупокойных литургий в случае смерти Л. Толстого без покаяния; определением Синода от 22-- 24 февраля 1901 г. Л. Толстой был отлучён от церкви.} -- наше горе народное, горе всех мыслящих людей всего земного шара будет великой вселенской панихидой над могилою великого человека.

Я смотрю на его портрет в блузе, и мне кажется, что его глаза смотрят ещё печальнее...

О, Господи, если Ты есть, -- спаси его, спаси ради нас, ради миллионов живых существ, которым он светит, как живой светоч истины, любви, совести, добра, -- всего, чем жив человек!

Или мы, или наше горе, наши слёзы -- ничто для Тебя?!

Мы ничтожны, да, но ведь всё же мы -- люди...

И если Ты создал нас -- не презирай наших просьб...

Спаси его, отдай его нам, погоди брать себе!

Погоди, погоди!! а если завтра... прочту в газетах...

21 июля, воскресенье.

<...> Сдаю в пятницу {Экзамен по конституционному праву.}. А как быть с книгой? придётся написать ему, спросить -- куда и кому её отдать.

23 июля, вторник.

Получила ответ.

"Мадмуазель,

единственной причиной моего затянувшегося молчания была крайняя занятость делами моей семьи. Я буквально не имел свободной минуты и поэтому не мог найти время для встречи с Вами. Если Вы хотите вернуть книгу, то можете занести её в Бусико в любой день на неделе к девяти часам утра.

Искренне Ваш Е. Ленселе.

22 июня 1901".

24 июля, среда.

Чтобы приехать в Бусико к девяти часам утра, -- надо было встать рано. Я сплю долго по русской привычке и очень торопила madame Odobez с утренним завтраком. Я старалась не думать о нём... как будто бы иду только по делу. Но зеркало предательски отражало моё оживлённое лицо, всю такую стройную фигуру в белом платье.

Я решила надеть что-нибудь тёмное, старое, некрасивое, но на улице такая жара -- иначе, как в белом, днём и выйти нельзя.

Когда я приехала в Бусико, -- его ещё не было. Ждать пришлось долго, чуть ли не целый час. И всё-таки увидела его ещё издали, когда он быстро подходил к павильону. На этот раз он был без чёрной шапочки -- мне бросились в глаза редкие волосы на голове. Такой молодой и уже... лысый. Видно, хорошо провёл молодость.

Он увидел меня в коридоре, остановился, поздоровался.

-- Извините, -- я опоздал и очень спешу. Всё это время я был так занят. Одна из моих кузин больна -- ей делали операцию... вероятно, она умрёт.