-- С вашей стороны вполне естественно было уехать, если молодой человек вам не нравился. Выходить замуж нужно не иначе, как по взаимной любви или симпатии!!
-- По любви! Но я знаю, что такое любовь! Читали вы у Шопенгауэра в "Мир как воля и представление" главу "Метафизика половой любви"?
-- Да.
-- Ну так вот, там верное представление о любви... Вот что это такое, как я смотрю на неё, -- это мираж, обман и больше ничего, -- сказала я с отчаянием, чувствуя, как вновь зашевелились в душе ужасные воспоминания о браке сестры...
-- Ну, не совсем... -- примирительно возразил он.
Мне захотелось узнать, как он смотрит на брак.
-- И потом -- замужество! С человеком, который вдоволь пользовался молодостью -- с таким ещё рискуешь быть обманутой... А я этого не допускаю в браке...
-- Я также.
-- Выйдя замуж, -- по вашим законам -- женщина окончательно теряет право над своей личностью. Её имущество принадлежит мужу. Это возмутительно, это несправедливо!
-- А я нахожу, что вполне справедливо. Деньги заработаны не женщиной, приданое даёт ей отец, -- значит, естественно, что не она может ими распоряжаться, а муж.
Мне стало больно... Зачем он так говорит? Я не выдержала и с упреком возразила:
-- И не стыдно вам так рассуждать? Да разве можно насильно учреждать опеку над взрослым человеком? Вам важен не факт происхождения состояния, а в данном случае способность распоряжаться им. Неужели женщина, раз она замужем, должна быть на положении ребёнка? У нас в России на этот счёт гораздо справедливее: имущества мужа и жены разделены...
-- Я не знаю, как у вас, в России... но наша, французская женщина, в среднем -- стоит неизмеримо ниже мужчины... и в настоящее время она не может ещё требовать правоспособности в браке. Посмотрите на наши лицеи -- они пусты, туда отдают своих дочерей только чиновники.
О, зачем он так говорит! Ведь это же грубо, несправедливо, узко, эгоистично.
И главное, -- он так говорит!
Но стрелка показывала без четверти десять. Надо было уходить. <...>
Мы стояли на крыльце. Теплая майская ночь спустилась над Парижем, и в её тишине, среди наступившего безмолвия ночи, как-то особенно безотрадно прозвучали слова молодого скептика, точно подавляемого тяжестью собственного убеждения, что он -- прах на земле...
Я опустила голову... и задумалась...
-- Мне пора, мадмуазель, -- тихо сказал он.
-- В самом деле! Извините, я вас задерживаю. И, простившись с ним, потихоньку пошла по тротуару, не зная, на какой трамвай сесть. Было темно, и я забыла направление. На углу стояла группа в ожидании трамвая. Я присоединилась к ней.
Вскоре господин в пенсне и в цилиндре подошёл ко мне.
-- Извините, мадмуазель... Вы здесь дожидаетесь трамвая? -- Это был он, уже переодетый. Я подумала: очевидно, он носит цилиндр потому, что знает, как это к нему идёт.
-- Я узнал вас по белой шляпе. Вы здесь дожидаетесь трамвая?
-- Да.
-- Это не ваш. Надо пройти дальше метров триста. Я вас провожу. Я иду в Mont-Rouge, к одному из своих друзей, который болен.
Он дождался, пока подошёл мой трамвай, посадил меня и скрылся в тёмной пустынной улице... А я -- поехала домой в каком-то странном настроении, которое поглощало меня всю... <...>
26 мая, воскресенье.
Начала читать книгу. Ничего не понимаю! ни одного слова! Специальный язык -- оказался для меня точно китайским. В словаре нет таких слов, да и долго искать. Пусть он объяснит мне всё, что я не поняла.
30мая, четверг.
Сегодня утром была в секретариате -- вынимала жребий, когда сдавать экзамен. Вынула номер 1029-й.
-- О, это на последнюю неделю! -- сказал чиновник.
Сама не знаю почему, но я была довольна, что ещё долго останусь в Париже... Увижусь с ним...
Написала ему сегодня письмо, что если не получу ответа до 3-х часов в пятницу, -- значит, он свободен и я приду вечером.
31 мая, пятница.
Я одевалась, чтобы идти в Бусико. Накануне принесли полутраурное серое платье: я сама придумала фасон -- гладкий лиф с белой косынкой Marie-Antoinette. Я очень люблю этот жанр. Но насколько наши русские портнихи не умеют понимать идей заказчиц и исполнять их, -- настолько здесь всякая последняя швея -- художница. Теперь, в эту минуту, одеваться доставляло мне такое же наслаждение, как год тому назад -- чтение Лаврентьевской летописи. Я любовалась своим отражением в зеркале, и сознание того, что я молода и хороша собой, наполняло меня чем-то новым.
Как могла я прожить на свете столько лет -- и не знать и не замечать своей внешности!
Я уже прикалывала шляпу, как в дверь постучалась наша мадам Odobez...
-- Телеграмма! О, да вы стали совсем парижанка, -- сказала она, с улыбкой смотря на меня и подавая городскую телеграмму -- carte-lettre. До чего чувствительны к внешности эти француженки! Они не пройдут молча мимо того, что красиво. Я сейчас же догадалась, что это была телеграмма от него.
