Дневник русской женщины полностью

Моим недоразумениям и затруднениям, по незнанию языка, не было бы конца, если бы в Лондоне не было полицейских.

Это действительно -- идеал. Скромно одетые в синюю куртку и синюю фетровую каску, они стоят всюду и исполняют свою должность слуг общества: помогают старым, слабым, указывают дорогу, провожают до омнибусов -- подсаживают туда детей. Мы, жители континента, так привыкли, чтобы полиция знала одно: "тащить и не пущать" {Выражение из рассказа Глеба Успенского "Будка" (1868).}, что английские полицейские являются существами какого-то высшего порядка. <...>

12 августа.

Продолжаю осмотр Лондона.<...>

Купила себе старый велосипед: без него немыслимо жить при здешних расстояниях. Англичанки в отличие от француженок ездят в юбках, тогда как те большею частью в шароварах. Я быстро усвоила себе здешнюю посадку: англичанки ездят, держась чрезвычайно прямо, и не делают никакого видимого усилия, чтобы управлять велосипедом. Так мне очень нравится.

И вообще, я неожиданно открыла в своём характере некоторые черты, сходные с английскими. Не говоря уже о внешности, хотя я чисто великорусского происхождения -- я не обладаю фигурой русской женщины -- с пышно развитой грудью и боками. Я тонка и держусь всегда чрезвычайно прямо.

Нравится мне также и внутренность английских домов, их комфорт... <...>

Принято почему-то считать англичан неспособными понимать поэзию, искусство... Какая ошибка! Да, они обладают очень своеобразной артистической жилкой: уменьем устраивать своё жилище. И их практичность сделала это уменье народным, распространило его на рабочие классы. Характерно, что Вильям Моррис и Джон Рескин {Участники группы "прерафаэлитов": Уильям Моррис (1834--1896) -- художник, писатель, теоретик искусства; Джон Рескин (1819--1900) -- писатель, теоретик искусства.} -- эти апостолы религии красоты, старавшиеся распространить её, сделать доступной для масс -- были англичане. <...>

Англичане у себя на острове создали своеобразную моду -- носят белые пикейные платья, живописные шляпы с широкими полями и перьями, и ещё какие-то очень красивые и оригинальные, каких на континенте не носят: газовые оборки, пришитые к соломенной тулье, обрамляют лицо и образуют нечто вроде капора. Такие шляпы очень идут к юным лицам, обрамлённым локонами.

Я всегда любила белый цвет и шляпы с большими полями. Также и спорт. И моя любовь к лодке, к плаванию -- немало возмущала мать. А велосипед я могла купить себе, только когда была совершеннолетняя. Такая ничем не объяснимая любовь к спорту окончательно потеряла меня в глазах матери. <...>

12 августа, понедельник.

Страшно устала. Сколько уже дней прошло, как я здесь... если б получить письмо от него?

Но как и что могу я написать ему? -- как врачу, конечно, -- хотя и чувствую себя хорошо; но иначе нельзя... и вот я пишу.

"Мсье.

Это выше моих сил, и я не могу больше с этим справляться. Я знаю, что не должна обращаться с этим к Вам, но эта боль побеждает всё: гордость, самолюбие; мне кажется, что моё теперешнее существование сведено к этой ужасной муке, от которой единственное лекарство -- смерть. Я страшусь не смерти, но неизвестности: "Где найти силы, чтобы жить, и как я встречу день своей смерти?" Никто ещё не смог ответить на этот вопрос Ницше, кто ответит на него мне?" <...>

16 августа, пятница.

Сегодня утром увидела я на столе белый конвертик с изящным почерком... Какое счастье держать его в руках, какое страдание читать письмо, которое в нём лежит!