Дневник русской женщины полностью

Сиделка любезно рассказала, как туда ехать. От моста Аустерлица до моста Мирабо -- больше часу пришлось ехать по Сене.

Улица тиха и пустынна. Точно не в Париже. От набережной до госпиталя расстояние довольно значительное.

В новом здании всё блестело чистотою: и ложа консьержа, и двери, и стёкла, и каменные плиты коридора. Внутри, среди сада, были разбросаны небольшие кирпичные павильоны, а вдали -- на колонне -- виднелся белый мраморный бюст госпожи Бусико, <...> на средства которой выстроен этот госпиталь.

-- Мсье Ленселе?

-- Второй павильон направо.

Я вошла в небольшой коридор и села на деревянную скамейку. Длинная траурная вуаль, спускаясь на лицо, -- по здешнему обычаю, -- закрывала меня всю.

-- Вам кого? -- спросил какой-то субъект в больничном костюме. И на мой ответ услужливо сказал: "Сейчас, сейчас...". И исчез.

Под гнётом самых тяжёлых мыслей я сидела, опустив голову и не глядя никуда...

-- Добрый день, мадмуазель... как Вы себя чувствуете? Вы потеряли кого-то из близких? -- с участием спросил меня знакомый голос. Я встала.

-- Да, мсье.

-- Вы не могли бы чуть-чуть подождать? Я тотчас к Вам вернусь.

-- Да, мсье.

Ему, очевидно, надо было кончить обход палат... Через четверть часа он вернулся.

-- Что случилось? Кто у вас умер? -- спросил он, жестом приглашая меня следовать за ним.

-- Бабушка. Я назначена душеприказчицей по духовному завещанию, и надо ехать...

-- Она и Вам что-нибудь оставила? -- спросил он, отворяя дверь.

Подобный вопрос покоробил меня, как ни была я расстроена.

А для него, очевидно, это было так просто и естественно -- задать подобный вопрос.

-- Мне об этом ничего неизвестно, -- ответила я тоном полнейшего безразличия.

-- Пойдёмте за мною наверх... по каменной лестнице.

И там всё так же блестело, -- стены коридора, двери, их ручки. Он отворил одну из комнат, где стояла только складная кровать, в углу сложенный матрац. Очевидно, только что отстроенный госпиталь был ещё не весь окончательно устроен. Он пододвинул мой стул, сам сел на подоконник.

-- Вы были больны?

-- Когда получила письмо с этим известием...

-- Вы потеряли сознание?

-- Не помню, что со мною было...

-- И с тех пор вы чувствуете себя хуже?

-- Мне надо ехать в Россию, -- сказала я, из всех сил стараясь овладеть собой и говорить внятно. Но это не удалось, рыдания подступили к горлу, и я замолчала.

-- Не можете? почему?

-- Опять быть там... в своей семье... я не могу. Не знаю, что делать.

-- Послушайте, мадмуазель, что я могу сделать для Вас? Вы свободны сегодня вечером? В восемь часов?

-- Да, мсье.

-- Приходите сюда. <...>

Я поехала к себе домой. И ровно в восемь часов была уже на бульваре Пор-Рояль. Трамвай Сен-Жермен де Пре был переполнен. Пришлось ждать. На этот раз ехала недолго, -- сравнительно с пароходом -- минут через двадцать была уже на улице Лекурб. <...>

Дверь открыла горничная, такая же чистенькая, свеженькая, как и весь госпиталь.

-- Мсье Ленселе?

-- Он сейчас выйдет.

И действительно, он тотчас же вошёл в коридор.

-- Добрый вечер, мадмуазель. Пойдёмте за мной.

Я пошла за ним по тёмному коридору; он отворил дверь, нажал в стене одну электрическую кнопку, другую... мягкий свет лампочек под зелеными абажурами озарил небольшую комнату со светлыми обоями и мебелью из жёлтого дерева. Два стола с книгами -- вдоль стены и посредине комнаты. Неизбежный armoire a glace {Зеркальный шкаф (франц.).}, к которому я до сих пор не могу привыкнуть -- он всё кажется мне принадлежностью дамской спальни, а уж никак не комнаты мужчины. А тут ещё был и туалетный столик, тоже с зеркалом.

Топился камин.

-- Садитесь здесь, -- сказал он, подвигая кресло к огню, а сам стал подкладывать дрова в камин.

Я села, держась, по обыкновению, чрезвычайно прямо, в длинном траурном платье, длинная креповая вуаль, спускаясь на лицо, скрывала совершенно и его выражение и следы слёз. Мне стало вдруг как-то хорошо... Не хотелось ни двигаться, ни говорить. Эта светлая уютная комната, кругом тишина. Дрова весело трещали в камине, и приятная теплота разливалась по всему телу... Я точно отдыхала после какого-то длинного, трудного пути и молчала, неподвижно сидя в кресле. И мне не хотелось отвечать на его вопрос.

-- Итак, вы опять расстроены и не знаете, что делать?

-- Не могу я ехать... слишком ужасно... дома... там... опять... Мой голос был спокоен и ровен. Или я очень устала, или просто нервы упали -- не знаю.

-- Вам необходимо ехать?

-- Да, я назначена душеприказчицей по духовному завещанию. Я так люблю бабушку, надо исполнить её последнюю волю, а всё-таки не могу решиться -- как вспомню, что ждёт там меня.

Я чувствовала себя в эту минуту такой слабой, бессильной, и мне стало стыдно и захотелось сказать ему, что я не всегда была такая.

-- Вы не думайте, впрочем, что я перед ними показываю такую слабость. Я из гордости всегда скрываю ото всех свои страдания, всегда притворяюсь весёлой и оживлённой... но зато эта комедия отнимает у меня последние силы.

Он помолчал несколько времени, как бы соображая что-то.