– Телеграмма! О, да вы стали совсем парижанкой! – сказала она, с улыбкой смотря на меня и подавая городскую телеграмму – carte-lettre. До чего чувствительны к внешности эти француженки! Они не пройдут молча мимо того, что красиво. Я сейчас же догадалась, что это была телеграмма от него.
Мадемуазель.
Не приходите сегодня вечером, у нас не будет времени поговорить.
Пожалуйста, примите мои глубокие сожаления, а также самые почтительные и преданные чувства.
Вечером пришел немец, и мы пошли с ним гулять в сквер Observatoire. Он что-то говорил… я не слушала…
Какое-то досадное чувство наполняло мою душу, и я не могла дать себе отчета – почему…
Отчего все чаще и чаще думаю о нем? Неужели полюбила его? До сих пор я не знала, что такое любовь… и не понимала. Ну что ж? все надо знать, все надо испытать в этом мире… А любовь для меня – нечто такое новое-новое…
Какое-то радостное и гордое чувство наполняет душу. Мне кажется, будто я не жила до сих пор, точно чего-то ждала… а теперь – начинается жизнь…
Серенький конверт с знакомым почерком. Это было от него.
Мадемуазель,
на несколько дней я уезжаю из города и до моего возвращения не смогу сообщить вам, в какой день вы сможете прийти в Бусико. Надеюсь, что до того момента ваше недомогание не будет вас тревожить и что вы начали работу. Работа – лекарство от многих умственных недугов. Пожалуйста, примите, мадемуазель, мои самые лучшие и преданные чувства.
Так он уехал!
Работа – лекарство от многих умственных недугов… Точно ли, правда ли?
И я взяла с полки желтый томик – «Современная история» Анатоля Франса и читала там:
«Труд полезен человеку. Он отвлекает его от собственной жизни, отвращает от мучительного заглядывания в самого себя; он мешает ему всматриваться в того двойника, который живет в нас и делает страшным одиночество. Это безошибочное средство от всяческих нравственных и эстетических страданий. Труд хорош еще и тем, что льстит нашему тщеславию, тешит наше бессилие и ласкает нас надеждой на приятный оборот событий. Мы мним, что благодаря ему распоряжаемся своей судьбой. Не улавливая необходимой связи наших усилий с механизмом вселенной, мы считаем, что они направлены нам на благо и в ущерб всему прочему миру. Труд создает иллюзию воли, силы и независимости. Он обожествляет нас в собственных глазах, благодаря ему мы смотрим на себя, как на героев, гениев, демонов, демиургов, богов, как на самого Господа Бога. И действительно, Бога никогда не представляли себе иначе как в образе труженика»[154].
Да… так вот, кому верить?
Прав, конечно, этот тонкий скептик, сквозь вечную ироническую улыбку которого проглядывает тоска, грусть, сострадание к несчастному человечеству…
Я взялась за книги, раскрыла программы…
При мысли о том, что он отдыхает там, на даче, тогда как я должна сидеть здесь, в душном городе, – как-то хорошо делалось на душе. Если бы эти мои занятия могли заменить его! Пусть бы он отдыхал, я работала бы за него…
Когда он должен вернуться?
– «На несколько дней я уезжаю из города…» Ну, значит, скоро…
Когда вернется, он напишет… Наверное в пятницу, так как это его дежурство в госпитале…
Еще только начало недели! как долго…
Сегодня на электризации в Брока познакомилась с интересной сиделкой, madame Delavigne. Бывшая коммунарка, член партии социалистов-революционеров, очень энергичная и неглупая женщина. М-elle Angèle, которая электризует больных, – тоже очень симпатичная и простая. Гораздо лучше, чем в Сальпетриере. И с больных взяток не берут, хотя на стене и нет объявления о том, чтобы их не давать…
Пока, сидя на скамье, мы разговаривали во время электризации, дверь растворилась, и вошел пожилой господин, окруженный толпою студентов. Взгляд его прекрасных черных глаз, казалось, проникал прямо в душу – и сразу выделял его из толпы. Он подошел к нам и стал спрашивать каждого, кто его послал.
– А вас, мадемуазель?
– Меня послал мсье Ленселе.
– Что это за человек с таким необыкновенным взглядом? – спросила я m-elle Angèle, когда он ушел.
– О, это знаменитость по накожным болезням, доктор Дрок.
– Действительно, он очень симпатичен.
– Так-то так, да все-таки он клерикал… – со вздохом сожаления прошептала мне на ухо madame Delavigne. – Я нарочно вам это говорю потихоньку. Не стоит спорить с Анжелой. Та – сама католичка… верит в весь этот вздор.
