— У нас по смете только тысяча триста рублей предусмотрено на похороны подобных граждан. — сказал глава администрации Александр Николаевич.
— Да его Коля привезёт, ему без разницы какого Черницына возить живого или мертвого. — Сказал я. — Мне бензина надо, чтоб УАЗик заправить.
— Денег нет. — Отрезал глава.
Я вышел из администрации. Странно, но после недели метелей, второй день было тепло и тихо. Я отошёл от крыльца, снял шапку и посмотрел на небо. Прохлада охладила мою голову, я закрыл глаза и отпустил все мысли на несколько секунд. А когда открыл глаза и посмотрел на здание администрации, то увидел, что Александр Николаевич смотрит на меня из окна. Отвернувшись, я пошел читая вслух строки из стихотворения Некрасова:
— Не дал он мне денег на бензин. — Сказал я. — Говорит нету.
— Врёт. — Ответила главный бухгалтер. — Да и Бог ему судья.…
На следующий день в мой кабинет постучалась Мария Петровна — тетя покойного Черницына.
— Я оплачу бензин. — Сказала она. — Надо привезти Серёжку-то. Похоронить по-человечески…
Черницына привезли на следующий день. Снова на нашем УАЗике. Остановились около его сгоревшего дома, открыли задние двери, постояли молча пять минут и сразу поехали на кладбище.
Из присутствующих на похоронах были я и Коля, Светка-Торпеда, Мария Петровна и два копателя могилы. Черницына похоронили около его матери.
— Вся жизнь наперекосяк у бедолаги… — Сказал я водителю выходя с кладбища. — Только нам с тобой снова машину кварцевать.
Медсестра стационара громко постучала в дверь моего кабинета.
— Дмитрий Леонидович, можно?
— Да, входите, Оксана Юрьевна.
— Там бабушка приехала из отделения Ильича. Посмотрите ее пожалуйста. Трясется она вся.
— Так я приём веду, что же она не заходит?
— Она не может зайти…
Я выглянул в коридор.
На скамье сидела старенькая «сухонькая» бабушка. На ее голове был платок, завязанный под подбородком. Она повернула голову в мою сторону и посмотрела на меня. Глубокие морщины перереза́ли её лицо. Голова тряслась. Не дрожала, а именно тряслась. А ещё, видимо когда-то давно, у неё была травма левого глаза с разрывом нижнего века. После травмы веко срослось неправильно, образовав его выворот, и поэтому из её глаза постоянно текла слеза по морщинистой щеке.
Трясущейся рукой она держала платочек и постоянно вытирала слезу.
В глазах было не столько выражение боли, сколько страдания.
Я смотрел на неё около минуты. Видимо мои мысли она прочла без каких-либо затруднений и просто молча смотрела мне в глаза.
Она первая прервала молчание:
— Мне восемьдесят три будет через месяц…
А ведь именно это я и хотел спросить — она на шестьдесят лет старше меня.
— Вы можете зайти в кабинет? Мне Вас осмотреть нужно. — Сказал я.
— Ноги не идут. Меня сын привёз, довёл до вот этой лавочки и уехал… — Она снова вытерла слезу и опустила глаза.
«Кажется начинает проясняться причина её страданий» — Подумал я.
— Давайте мы Вам поможем. Оксана Юрьевна, — обратился я к медсестре, — Вы с той стороны, а я с этой.
Мы взяли бабушку под руки и, поддерживая ее завели в кабинет.
— Ну. Что случилось? — Спросил я надевая манжету тонометра на ее плечо.
— Гриша… — Сказала она и вытерла очередную слезу. — Сын. Освободился он недавно… из тюрьмы пришёл…
«
— Вас как зовут? — Спросил я.
По национальности она была либо казашка, либо татарка. Скорее всего, её истинное имя было сложно для произношения в русском языке поэтому она сказала:
— Баба Шура.
— А настоящее имя-отчество? — Не унимался я.
— Айжанар Сейтжановна (имя изменено, но истинное имя-отчество ещё более труднопроизносимо).
— Ну, баба Шура, так баба Шура… — Сказал я.
Бабушка улыбнулась.
Ну вот, уже что-то. Уже контакт налаживается. — Думал я.