Ему никто не ответил. Повсюду были разбросаны всякие вещи, пустые бутылки, грязная посуда, окурки в тарелках. Грязный истоптанный пол. Посреди комнаты была куча пепла из истлевших тряпок. Около окна стоял покосившийся стол. Одной ножки у стола не хватало. Обойдя русскую печь и заглянув за нее, Иван Иванович невольно выругался:
— Й…, твою мать!…
…
За три дня до описанных событий.
— Щя, кароче берём Сэма два «баллона» и идём к «Махре», понял, да? — Говорил недавно откинувшийся из зоны Гришка, по кличке «Костыль». — У него на хате, кароче, и разбухаемся, понял, да?
— Лады! — Отвечал ему его кореш Васька по кличке «Щербатый чеснок». Оба собутыльника направились к Машке по прозвищу «Электричка», которая торговала самогоном. «Электричкой» ее прозвали из-за мужа, который работал в деревне электриком.
— Сахар подорожал. Теперь бутылка по двести, а не по сто пятьдесят. — Электричка огорошила корешей очередным скачком инфляции.
— Ну тогда займи нам ещё пузырь? — Канючил Костыль. — У Чеснока мать как пенсию получит, так тебе и отдаст.
— Нет. Мне потом сахару и дрожжей не на что купить будет. И гнать не из чего будет. Держи пузырь — гони двести. Стольник у вас остается. Найдете ещё сотку, тогда и приходите.
Взяв всего лишь одну бутылку самогона вместо запланированных двух, расстроенные собутыльники направились к Женьке Вихрову, по кличке «Махорка».
Эта кличка появилась у него ещё в детстве. Кто-то говорил, что она эволюционировала из его фамилии: Вихров — «Вихор». «Вихор-махор», «вихорка-махорка» — дразнили его ребята в детстве. А кто-то считал, что своей кличкой, он обязан постоянно повторяемому им выражению: «Как у дурака махорки» имея в виду большое количество чего-либо. Бывало зайдет речь, например, о большом урожае ячменя в совхозе, так Женька обязательно скажет: «Да уж! Ячменя нынче — как у дурака махорки!». Или залезут они с ребятами в соседский сад за яблоками, накидают их за пазуху заправленной в трусы футболки, и Женька обязательно скажет: «У меня яблок тут — как у дурака махорки!» — и погладит себя по неровно выпяченному животу.
Махорке, то бишь Евгению Вихрову, шёл тридцать седьмой год. Жил он один на краю маленького поселка. Около десяти лет назад, в «лихие девяностые», он похоронил сначала отца, а через несколько месяцев и мать. Они спились от отсутствия работы, не выдержав натиска внезапно нагрянувшего
— Махра-а! В рот меня… мама целовала! — Заорал Костыль войдя во двор к Вихрову. — Махо-ор! Пить будешь?
Костыль ещё не знал, что по дороге он потерял последнюю «сторублёвку». Выпив втроём бутылку самогона, мужики остро ощутили, что для «полной кондиции» как раз не хватает ещё одной или даже двух.
— Кароче, Махор! Давай сотку добавь. Сотка у меня есть. Чеснок метнётся кабанчиком за «фляной» к Электричке!
— Нету у меня. — Ответил Махор. — Ты думаешь у меня денег как у дурака махорки? Я сам последний х..й без соли доедаю.
Гришку подобный расклад не устроил:
— Слышь! Ты чо, а? — Начал кипятиться Костыль. — Я принес бухло, ты его тоже пил, а теперь скинуться отказываешься? — Он полез в карман за своей сторублевкой. Не обнаружил.
— Хуясе беспредел… Где соточка? — еще больше расстроился он и посмотрел на собутыльников. Женьке показался забавным растерянный взгляд Костыля, слабо усмехнувшись он сказал:
— Видать, у тебя у самого денег как у дурака махорки, что они у тебя из карманов вываливаются?
Костыль тут же правой рукой ударил усмехающуюся физиономию в нос. Женька попытался встать, но хлынувшая из носа кровь и резкое головокружение дезориентировали его и он, падая только и произнес:
— Суука-а!…
Костыль вскочил, толкнув стол. Стол повалился на бок, ножка стола больно ударила его по руке. Навалившись на нее коленом и отломив ее, Костыль начал остервенело бить этой самой ножкой Вихрова, стараясь как можно больше ударов нанести по голове. Когда Вихров закрывал голову руками, то Костыль бил по туловищу и ногам.
— Мразь! Ммм-разь! — с клокочущим дыханием хрипел Костыль нанося удары.
— Кончай, Костыль! Костыыы-ыль!! — Кричал ему Чеснок, стоя в стороне и боясь вмешаться. — Кончай! Он не дышит уже похоже.
Гришка-Костыль остановился, посмотрел мутным взглядом на щербатого Ваську-Чеснока, бросил ножку стола и сел на стул:
— Курить дай! — Крикнул он Чесноку.
Сделав несколько глубоких затяжек, он с ненавистью вдавил окурок в тарелку, валявшуюся на полу.
— … ты, это…, походу вальнул Вихра-то… — нелепо, дрожащим голосом начал говорить Васька. — Тебя снова «перемкнуло» что ли? Я сваливаю! Я не при делах! Чеснок резко развернулся и выскочил во двор. Гришка посмотрел на хлопнувшую дверь, потом перевел взгляд на лежащего на полу Махорке. «Не дышит». — Отметил он про себя.