другого века. Пускай же они знают, что после десяти лет ра
боты и выпуска в свет пятнадцати томов, после стольких бес
сонных ночей и стольких доказательств добросовестности, после
успехов, после написания исторического труда, получившего в
Европе должную оценку, наконец, после этого романа, в кото
ром даже нападающие признают силу мастерства, — ни один
240
журнал, ни одна газета, большая или маленькая, не протянули
нам дружеской руки, и мы спрашиваем себя, не придется ли
нам следующий наш роман издавать за свой счет. А между тем
самых жалких крохоборов эрудиции и самых мелкотравчатых
кропателей новелл печатают, оплачивают, переиздают! Но если
бы в наше время приходилось защищаться только против од
них дураков, людей бездарных, никому, в сущности, не мешаю
щих! Нет, приходится бороться, и притом безоружными, против
ных рекламой, против успеха, создаваемого договорами, по ко¬
торым автор обязуется заплатить шесть тысяч франков за объ
явления и только тогда получить гонорар.
Самая приятная вещь на свете: хороший актер в плохой
пьесе. Смотрел Полена Менье в «Лионском курьере» *. Лучший
в наши дни актер, великолепный создатель типа: игра, построен
ная на наблюдениях, словно романы с натуры. Игра по-совре-
менному, когда все изучено, взято из самой жизни. Голос, под
слушанный в трущобах, костюм, жесты, мимика, выразитель
ность плеч, подсмотренные в какой-нибудь
живых людей; маска преступника, в которой сочетаются морды
гориллы и лягушки. — Итак, в наш век правда обнаруживается
и поражает повсюду: в романе, переходящем в роман нравов,
в пьесе, переходящей в драму, и даже в акварели, впервые от
важившейся на передачу яркости тонов, соответствующих при
роде.
Полен Менье — единственный сегодня актер, заставляю
щий зал содрогаться и чувствовать, что холодок пробегает по
спине, как в былые дни при игре Фредерика Леметра. < . . . >
Прочел в последнем томе сочинений г-на Тьера десять строк
о Наполеоне в Фонтенебло *. Как! Удар грома, обрушившийся
на Титана, погребение заживо Карла V — обо всем этом расска
зывает какой-то Прюдом, который под конец, хлопнув себя по
ляжкам, разражается, строчек на восемь, сравнением своего ге
роя с величественным и прекрасным дубом, теряющим к осени
листву!
Бывают дни, когда я спрашиваю себя, не объясняется ли
чудовищный успех Скриба и Тьера тем, что каждый читающий
их заурядный человек в глубине души убежден, что если бы он
16 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
241
взялся сочинять пьесу или писать историю, то сочинил бы пьесу
г-на Скриба, написал бы историю, как г-н Тьер. Не унижать
публику — вот великий секрет этих удачливых посредственно
стей, любимчиков фортуны. Тут то же самое, что рассказывал
Флобер: рядом с ним, в каком-то театре на Бульваре, сидели
две привратницы и предсказывали, сцену за сценой, все, что
произойдет в каждом действии; они находили, что у г-на Ден-
нери, столь хорошо угадавшего их вкусы, большой талант. <...>
Беседуем с Флобером о моде у влюбленных, о перемене в
способах обольщения женщины, об ухватках соблазнителя, об
новляющихся примерно каждые десять лет, и находим, что
мрачный любовник 1830 года устарел. Кто пришел ему на
смену? Шутник, имитатор. Думаю, что это театр так повлиял на
женщину. Раньше был Антони * — Фредерик Леметр. Ныне —
Грассо. Именно господствующий, преобладающий над всем ак
тер и задает
Находим Флобера усталым, погибающим, почти одуревшим
от работы. Ничего, кроме работы, в жизни этого человека, во
преки советам Лукиана — работать достаточно шесть часов,
остальные часы пишут людям, букву за буквой: «Живите!»
Правда, только Скрибы позволяют себе сидеть за письмен
ным столом три часа, так что к завтраку их трудовой день окон
чен. Для того чтобы писать, нужно горение, а оно приходит
медленно, после долгих часов непосредственного труда с пером
в руках.
Рисунок Ватто — это силуэт, линия, зарисовка внешнего об
лика, в котором схвачено самое характерное, душа, движение,
сладострастие, одухотворенность. Рисунок Прюдона, напро
тив, — торжество света; это само солнце, изображенное при по
мощи лучей; очертания в его рисунке зыбкие, как бы отражаю
щие игру света; поэтому в рисунках Прюдона нет остроумия.
В них есть все остальное. < . . . >
Встречаю Морера, который, завидев меня, поспешно застеги
вает на порыжелую пуговицу свой редингот, краснея за несве
жую рубашку. Рассказывает мне, что покидает «Иллюстрасьон»,
запроданную правительству. Отказывается от своего хлеба.
«Что поделать! — говорит он нам. — У меня нет мнений, но все-
таки есть антипатии...» Много ли найдется таких людей?
242
Флобер едет в Круассе сговаривать свою племянницу * и за
шел попрощаться с нами. Подробно рассказывает нам об одной
выдумке, немало занимавшей его в юности. Они с приятелями,
в особенности с одним наиболее близким, с товарищем по
коллежу Ле Пуаттвеном, — человеком очень сильным в метафи
