домик и перебраться туда, чтобы освежить голову и тело. Быть
может, со временем меня стали бы интересовать деревья, ого
род, колебания барометра...
247
Наш литературный путь довольно своеобразен. Мы начали с
истории и пришли к роману. Это не в обычае. И тем не менее
мы поступили вполне логично. Что кладется в основу историче
ских работ? Документы. А что служит документом для романа,
как не жизнь?
Нам присущ безрассудный инстинкт, влекущий нас против
течения, против деспотизма людей, обстоятельств, господствую
щих взглядов. Это роковой дар, который получают при рожде¬
нии и от которого нельзя избавиться. Есть люди, рождающиеся
ручными и готовыми служить человеку, который царствует,
идее, которая торжествует, — словом, успеху, этому ужасному
властителю умов. Таких людей большинство, и они самые счаст
ливые. Но другие рождаются мятежниками против всего, что
торжествует, они рождаются полными братского сочувствия ко
всему, что побеждено, ко всему, что подавлено объединенными
силами господствующих идей и чувств. Эти люди рождаются
с тем чувством, которое побуждает вас в возрасте семи или
восьми лет броситься с кулаками на тирана вашего класса,
точно так же как в нынешнее время заставляет вас страдать
от эпидемии глупого и наглого буржуазного либерализма, кото
рым дирижирует газета «Сьекль» *, словно торжественным хо
ром, славящим Гарибальди *. < . . . >
< . . . > Сидя на стуле под навесом для собранного вино
града, — возле лошади, жующей свою жвачку, против ворот, на
которых какой-то крестьянин написал мелом: «Да здравствует
Наполеон!» — я задаю себе вопрос, не убавилось ли правды на
свете из-за книгопечатания, не придал ли Гутенберг крылья
всяческому вранью. В иные дни пресса мне кажется подобной
солнцу: она ослепляет!
Любопытный памятник образованию, которое давалось при
Наполеоне. Отец Леонида сказал ему: «Надо, чтобы ты знал
латынь. Зная латынь, можно объясниться, где хочешь. Надо,
чтобы ты умел играть на скрипке. Если попадешь в плен, она
тебе пригодится: окажешься в деревне, сможешь играть кре
стьянам, когда захотят потанцевать, и это принесет тебе не
сколько су, а будешь в городе, люди подумают, что, раз ты
умеешь играть на скрипке, ты благовоспитанный молодой чело
век из хорошей семьи. Это откроет себе доступ в общество и по-
248
зволит завязать полезные знакомства. А потом надо, чтобы ты
спал на пушечном лафете, как в своей кровати, и для того,
чтобы ты к этому привык, ты будешь в течение недели спать,
не раздеваясь, на одеяле, прибитом к полу четырьмя гвоз
дями». < . . . >
У нас есть одна весьма характерная черта: все, что мы ви
дим вокруг, напоминает нам об искусстве и возвращает нас к
нему. Вот лошадь в конюшне — и нам сразу приходит на па
мять этюд Жерико. Вот бондарь стучит молотком по бочке — и
мы мысленно видим перед собой рисунок тушью Буассье.
< . . . > Что вы мне толкуете о том, как трудно, основываясь
на разуме, верить в религиозные догмы! Что ж, верьте, основы
ваясь на опыте, во все социальные догмы, в догму Правосудия!
Верьте, что существуют судьи, которые судят так, как велит
им совесть, а не так, как выгодно для их карьеры!.. Не правда
ли, какое великолепное таинство: человек, переодевшись в су
дейскую мантию, тут же сбрасывает с себя все человеческие
страсти и низости?..
Начать карбонарием и кончить генеральным прокурором —
такое бывало в XIX веке...
Люблю Париж, потому что это город, в котором миллионер
Анри, совершавший вместе с Лабийем прогулку в фиакре,
вдруг произнес, потирая лоб: «Странно...» — «Что странно?» —
«На меня здесь совсем не обращают внимания!» <...>
Незыблемый порядок царит в природе, в материи, в миро
здании; полный беспорядок, полный разлад — в человеке, этом
венце творения. < . . . >
С недавних пор у людей, несведущих в истории, появилась
новая иллюзия: они думают, что человечество получает в рес
публике окончательную форму правления и что эта окончатель
ная и высшая форма обеспечивает ему большее благосостояние
и более высокую нравственность. Значит, рай на земле уготован
одному избранному поколению? Всякий социальный прогресс
имеет свою оборотную сторону. Если нынешние поколения и
249
приобрели кое-какие новые материальные блага, то эти блага
уравновешиваются тысячью моральных болезней, и это застав
ляет меня сравнивать прогресс с излечением от лишаев, воз
можным лишь при помощи средств, вредоносных для легких
или мочевого пузыря.
Единственный безошибочный признак ума у человека — это
оригинальность его взглядов, то есть их противоположность об
щепринятым.
Нас все меньше связывает с другими что бы то ни было,
кроме ума. Даже нравственность, в вопросах которой мы были
так строги — столь же строги к другим, как были и всегда бу
дем строги к себе, — даже нравственность отступает на второй
план.
Портрет моего кузена Леонида.
Прямые жесткие волосы, упрямо стоящие торчком. Лицеме
рие голубых глаз подкрепляется лицемерием темных очков.
Щеки багровые, у крыльев носа кровавые прожилки, которые
становятся лиловыми, синеют, когда он приходит в ярость.
Губы тонкие, рот до ушей, не рот, а пасть.
