«Если бы я мог думать, что они будут так глупы и подымут
столько шума, право же, не знаю, стал ли бы я...»
Что касается Готье, то он очень озадачен этим отлучением
от церкви. Он видит в нем нечто зловещее для сотрапезников
Ренана.
На платформе нас встретил Флобер и его брат *, главный
хирург Руанского госпиталя, очень высокий малый, худой, ме
фистофельского вида, с большой черной бородой и с так резко
очерченным профилем, словно это тень, упавшая от лица; он
покачивает корпусом, гибкий, как лиана... Садимся в экипаж
и едем в Круассе, красивый дом в стиле Людовика XVI, стоя
щий у подножья крутого берега Сены, — она здесь кажется
озером, а волны похожи на морские.
И вот мы в кабинете, где идет упорная работа, работа без
передышки, в кабинете, который видел столько труда и откуда
вышли «Госпожа Бовари» и «Саламбо».
Из обоих окон, выходящих на Сену, видна река и проходя
щие по ней суда; три окна открываются в сад, в нем чудесная
буковая беседка словно подпирает холм, возвышающийся за
домом. Между этими окнами стоят книжные шкафы, дубовые,
с витыми колонками, они соединены с основным библиотечным
шкафом, занимающим всю глубину комнаты. Против окон в сад,
в стене, обшитой белыми деревянными панелями, — камни, и на
нем отцовские часы желтого мрамора с бронзовым бюстом Гип
пократа. Сбоку — плохая акварель, портрет томной, болезнен-
438
ного вида англичаночки, с которой Флобер был знаком в Па
риже. И там же крышки от коробок с индийскими рисунками,
вставленные в рамку, как акварели, и офорт Калло «Искуше
ние святого Антония» — в них отражено то, что характерно для
таланта хозяина.
Между окон, выходящих на Сену, возвышается окрашенный
под бронзу постамент и на нем белый мраморный бюст работы
Прадье — это бюст покойной сестры Флобера: строгие, чистые
линии лица, обрамленного двумя длинными локонами, напо
минают греческие лица из кипсека. Рядом тахта, покрытая ту
рецкой материей и заваленная подушками. Посредине комнаты,
возле стола, где стоит ярко расписанная индийская шкатулка
и на ней вызолоченный идол, — рабочий стол Флобера, большой
круглый стол, покрытый зеленым сукном, на нем чернильница
в форме жабы, — этой-то чернильницей и пользуется писатель.
Окна и двери убраны на старинный и немного восточный лад
ярким ситцем с крупными красными цветами. Тут и там стоят
на камине, на столах, на полках книжных шкафов, подвешены
к бра, приколоты к стенам случайные вещи, привезенные с
Востока: египетские амулеты, покрытые зеленой патиной,
стрелы, оружие, музыкальные инструменты; деревянная скамья,
на которой жители Африки спят, режут мясо, сидят; медные
блюда, стеклянные бусы и две ступни мумии, вывезенные Фло
бером из гротов Самоуна, выделяющиеся среди кучи брошюр
своей флорентийской бронзой и застывшей жизнью мускулов.
Вся обстановка — это сам человек, его вкусы, его талант;
его подлинная страсть — страсть к тяжеловесному Востоку.
В глубине его артистической натуры есть что-то варварское.
Флобер читает нам только что законченную феерию «За
мок сердец»; при том уважении, которое я к нему питаю, я ни
когда не допускал мысли, что он может написать что-либо по
добное. Прочесть все существующие феерии — и написать са
мую вульгарную из всех!
Вместе с ним здесь живет племянница, дочь той покойной
сестры, чей бюст стоит в его кабинете, а также его мать, жен
щина, которая родилась в 1793 году, но до сих пор сохраняет
живость тех времен и величавость былой красавицы, сквозя
щую в ее старческих чертах.
Внутри дом довольно строгий, очень буржуазный и немного
439
тесный. Огонь в каминах скудный, коврами застланы только
плиточные полы. В пище — нормандская экономия, распростра
няющаяся и на обычно широкое в провинции гостеприимство.
Сервировка — вся серебряная, но становится немного не по
себе, когда подумаешь, что находишься в доме хирурга и что
суповая миска — это, может быть, гонорар за ампутацию ноги,
а серебряные блюда — за удаление груди.
Эта оговорка относится скорее к обычаям края, а не к дому,
где царит дружеское, радушное и открытое гостеприимство.
Бедная девочка, которой не очень-то весело живется в
обществе работяги-дяди и старушки-бабушки, мила в обраще
нии, у нее хорошенькие голубые глазки, она делает хорошень
кую гримаску сожаления, когда в семь часов Флобер говорит
матери: «Покойной ночи, моя старушка», — и та уводит девочку
в спальню, так как скоро уже пора спать.
Мы весь день никуда не выходили. Флоберу это нравится.
Он терпеть не может двигаться, его мать вынуждена бывает
чуть ли не насильно выпроваживать его в сад хотя бы нена
долго. Она рассказывала нам, что часто, возвратившись из по
ездки в Руан, находила его все на том же месте, в той же позе
и почти пугалась его неподвижности. Совсем не трогается с
места, живет своим писанием, не покидает кабинета. Никаких
прогулок, ни верхом, ни в лодке.
Целый день без отдыха читал он нам громовым голосом, с
раскатами, как в бульварном театре, свой первый роман *,
написанный еще в детстве, в четвертом классе; на обложке
