ляюсь в Феррьер, где я принят благодаря Эжену Лами. Ны
нешние богачи, — ох, какие это жалкие богачи! Они не нашли
28*
435
ничего лучшего, как собирать старье, чинить его, загромождать
им как попало дом. В их распоряжении большие современные
художники. Для украшения их дворцов имеются такие скульп
торы, как Бари, такие декораторы, как Бодри, тысячи талантов,
к которым можно обратиться, чтобы обставить свой дом и при
обрести у них вещи, создаваемые только этими художниками, —
и ничего, ничего нового, неожиданного, ничего способного вы
звать у нас бессильную зависть. К тому же все испорчено
отсутствием единства — это попурри из стилей, тканей, мебели.
Молескин рядом с бархатом, бархат рядом с китайским шелком.
Ни выдумки, ни воображения. Только в крошечной куритель
ной, где задыхаются пятеро курильщиков, пред нами предстал
маленький прелестный фриз Лами — «Карнавал в Венеции».
Золото, ничего не создающее,— какой позор! Бессилие денег в
XIX веке!
< . . . > С наибольшим сходством все крупные персонажи
французской истории изображены в романах все того же Алек
сандра Дюма, вылепившего с них медали... из хлебного мя
киша. < . . . >
Только что прочел новую программу Дюрюи, этого министра,
всюду сующего свой нос, программу для коллежей по совре
менной истории, истории наших дней. Этого только еще недо
ставало нынешнему правительству: навязывать детям истори
ческий катехизис, формировать в духе Империи всех, кто появ
ляется на свет; захватывать в свои руки и перехватывать у
других руководство политическими воззрениями, прежде чем
те успеют появиться; для целых поколений заранее противопо
лагать газетам уроки школьного учителя; внедрять в умы, ко
торые только еще формируются, представление, что никогда
еще не существовало ничего лучшего, чем сейчас; деспотически
распоряжаться несозревшим мозгом; уже сейчас внушать, что
раболепствовать — долг каждого, угодничество делать предме
том школьного обучения, воспользовавшись тем, что в таком
возрасте еще не способны к критическому восприятию, пре
подносить историю современности с позиций «Монитера» —
словом, совращать души несовершеннолетних и воздействовать
через детей на исторические воззрения будущего, положить
начало апофеозу императоров. Вся низость такого самовосхва
ления, к которому не прибегала до сих пор ни одна уважающая
себя власть, будет связана с именем этого министра. Какой
436
постыдный и отвратительный метод. Шовинизм превратится в
урок, заданный в наказание, ребенок возненавидит Империю
так же, как он ненавидит классиков.
Сидя в кофейне «Регентство» *, я нахожу, что этот уголок
улицы Сент-Оноре похож на Париж 1770 года и вместе с тем
на большую улицу большого провинциального города. Тут есть
лавка ювелира, и мне кажется, в ней должна восседать прекрас
ная ювелирша *, как у Ретифа. Окна — как в буржуазных до
мах. Некоторые пешеходы похожи на обитателей Марэ; у моло
деньких девушек вид гризеток... Мне мерещится Филидор, при
ходят на память двухколесные кресла-тачки, портшезы. Взор
мой и душа далеки от этих противных английских маршрутов
новых бульваров, таких длинных, таких широких, геометриче
ских, скучных, как нынешние большие дороги.
Может быть, дальше всего отошла от классики и традиций
современная комедия-буфф. Она полна невероятной фантастики,
нелепостей, смехотворных неожиданностей, прихотей паяцев,
неслыханного нервного раздражения, вещей, которые действуют
как веселящий газ, вызывают чувство дурноты и заставляют
содрогаться, точно видишь Гамлета в исполнении Бобеша * или
Шекспира впавшим в детство. <...>
Просто удивительно, что нашей карьерой мы будем обязаны
верхам, а отнюдь не младшей братии. На днях, в предисловии
к «Регентству», Мишле расценил нас как выдающихся писате
лей! Гюго, по словам Бюске, полон благожелательного любо
пытства по отношению к нам. Большая критика спорит, судит
о нас, оценивает нас. А среди людей нашего времени, близких
нам по возрасту, за исключением Сен-Виктора, мы встретили
только замалчивание и поношение. < . . . >
< . . . > Все эти дни меня преследует мысль, что в мире нет
ничего бессмертного. А тогда, к чему столько усилий, жертв, кро
вавого пота ради бессмертия, которое не существует? Тогда
почему же не пользоваться тем, что дает наша профессия:
быстротекущей славой, деньгами, рекламой, — достоянием низ
копробных авторов?
437
Год от года растет в нас любовь к обществу и презрение к
людям.
У Маньи разговор идет о бессердечии Ламартина. Существо
вала некая г-жа Бланшкот, нечто вроде работницы-поэтессы,
которая после 1848 года сделалась преданным агентом по про
даже произведений Ламартина. Однажды Ламартин потребовал
у нее лишних триста франков, — она отнесла в ломбард все, что
у нее было, и отдала деньги Ламартину. Он взял их.
Я нахожу, что Ренан оскорблен, угас, как-то подавлен. Это
предание анафеме *, эти процессии, эти молитвы, этот кара
тельный колокольный звон — все томит его душу: хоть он и
порвал с духовенством, а все же держится за него. Склонив го
лову набок, поглаживая себя по ляжкам, он вдруг признается:
