только такое заглавие: «Фрагменты в некоем стиле». Сюжет ро
мана — юноша теряет невинность с
лодой человек во многом схож с самим Флобером: надежды, за
просы, меланхолия, мизантропия, ненависть к массам. Если не
считать совершенно неудачного диалога, роман поразительно
сильный для того возраста, в каком был автор. Уже там в не
которых подробностях пейзажа проглядывает тонкая, очарова
тельная наблюдательность, свойственная «Госпоже Бовари».
Начало романа, передающее осеннюю грусть, — достойно того,
чтобы автор подписался под ним и сейчас. Словом, все очень
крепко, несмотря на несовершенства.
Чтобы отдохнуть, он перед обедом начал рыться в своем
хламе, костюмах, сувенирах, привезенных из путешествий, с
радостью переворошил весь этот восточный маскарад, нарядил
440
нас и нарядился сам. Он великолепен в своем
чается прекрасный турок — красивая дородность, румяное
лицо, свисающие усы. В конце концов он со вздохом извлек
свои старые кожаные штаны, в которых свершил столько путе
шествий, и посмотрел на них с умилением — так змея смотрела
бы на свою старую кожу.
Отыскивая роман, нашел
тает их нам сегодня вечером.
Вот, со всеми подробностями, собственноручно написанное
признание педераста Шолле, который из ревности убил своего
любовника и был гильотинирован в Гавре.
Вот письмо одной девки, где во всей гнусности изображены
ее утехи
Вот страшное и мрачное письмо одного несчастного, кото
рый трех лет от роду стал горбатым спереди и сзади; потом на
чались сильные лишаи, шарлатаны обожгли его царской водкой
и шпанскими мушками; потом он стал хромать, потом сде
лался безногим калекой. Рассказ без жалоб, и от этого еще бо
лее страшный — рассказ мученика судьбы; этот клочок бу
маги — еще одно, и притом самое сильное, какое я только встре
чал, опровержение промысла божьего и божьего милосердия.
Опьяняясь всей этой обнаженной правдой, всей глубиной
этих бездн подлинной жизни, мы думаем: «Философы и мо
ралисты могли бы сделать прекрасную публикацию, собрав по
добные материалы под общим заглавием: «Секретные архивы
человечества»!»
Мы вышли, самое большее на минутку, подышать воздухом
и прошлись по саду, в двух шагах от дома. Ночью пейзаж вы
глядел каким-то встрепанным.
Мы попросили Флобера прочесть нам что-нибудь из его
путевых заметок *. Он начинает читать, и по мере того как он
развертывает перед нами картину утомительных форсирован
ных маршей, когда он по восемнадцати часов не сходил с коня,
целыми днями не видал воды, когда по ночам его одолевали
насекомые, — развертывает картину беспрерывных трудностей,
еще более тяжких, чем опасности, подстерегавшие его днем,
сверх всего — ужас перед сифилисом и тяжелой дизентерией,
какая бывает от лечения ртутью, — я задаюсь вопросом, не
проявилось ли тщеславие и позерство в этом путешествии, кото
рое он задумал, проделал и завершил, чтобы потом рассказы
вать о нем и похваляться им перед руанскими обывателями?
441
Его заметки, написанные с мастерством опытного худож
ника, похожи на цветные эскизы, но надо прямо сказать, что,
несмотря на невероятную добросовестность, на стремление пе
редать все как можно более тщательно, недостает чего-то неуло
вимого, что составляет душу вещей и что художник Фромантен
так хорошо прочувствовал в своей «Сахаре».
Весь день Флобер читал нам эти заметки; весь вечер об этом
говорил. И к концу дня, проведенного взаперти, мы испыты
вали утомление от всех стран, которые мысленно посетили
вместе с Флобером, и от всех описанных им пейзажей. Лишь
несколько раз он делал маленький перерыв, чтобы выкурить
трубку, — курит он быстро, — но и то не переставал говорить о
литературе, пытаясь иногда кривить душой, идти наперекор
своему темпераменту, утверждая, что надо быть приверженным
вечному искусству, что специализация мешает этой вечности,
что из специального и локального нельзя создать чистой кра
соты. Когда же мы спрашиваем, что он подразумевает под кра
сотой, он отвечает: «Это то, что смутно волнует меня!»
Впрочем, у него на все имеется своя точка зрения, которая
не может быть искренней, имеются мнения напоказ, полные
утонченного
торгов, явно чрезмерных, перед ориентализмом Байрона или
художественной силой гетевского «Избирательного сродства».
Бьет полночь. Флобер только что закончил рассказ о своем
возвращении через Грецию. Он не хочет еще отпускать нас,
ему хочется еще говорить, еще читать; в этот час, по его сло
вам, он только начинает просыпаться, и если бы мы не хотели
спать, он лег бы не раньше шести утра. Вчера Флобер сказал
мне: «С двадцати до двадцати четырех лет я не знал женщины,
потому что дал себе слово, что не буду ее знать». Вот в чем
проявляется сущность и натура человека. Тот, кто сам себе
предписывает воздержание, не способен действовать импуль
сивно, он говорит, живет, думает не по естественным побужде
ниям, он сам себя лепит и формирует, сообразуясь со своим
тщеславием, своей внутренней гордостью, со своими тайными
