навсегда застыли в воздухе, который пронизан скупым и хо
лодным, разреженным и ясным светом. Мчатся всадники,
рвутся в бой пехотинцы, руки подняты, жесты судорожны, па-
450
дают раненые, сшибаются войска, бесшумно, безмолвно парит
Победа, полная дикой и зловещей неподвижности насилия.
Глядя на этот натянутый холст, на это мертвое поле сраже
ния, кажется, что видишь одновременно и сияющий апофеоз
Действия, и холодный труп Славы и словно начинаешь слы
шать глухой шум этой битвы душ и видеть бледные очертания
скачущих теней на краю призрачного небосвода.
< . . . > Говорят, истина вызывает досаду у человека,
и вполне понятно, что вызывает досаду, ведь она не радостна.
Ложь, миф, религия гораздо более утешительны. Приятнее
представлять себе гений в виде огненного языка, чем видеть в
нем невроз. <...>
<...> Сила древних зиждилась на мускулах, сила современ
ного человека — на нервах. Труд развивается от Геркулеса к
Бальзаку.
В эти дни изнурительной работы над нашей пьесой, правки
корректур, сменяющейся переговорами с издателями, — дни,
полные раздумий и деловых забот, — я с беспокойством спра
шивал себя: а что, если тяготы этой жизни возобновятся в
жизни иной? Бывают дни, когда я опасаюсь, что у бога есть
только ограниченное количество индивидуальных душ, перехо
дящих снова и снова из мира в мир, как все одни и те же цир
ковые солдаты * — от кулисы к кулисе.
Мне внушают отвращение рассудительность и либерализм
правительства. Никакого гелиогабализма *, никаких причуд.
Только скандалы, почти благопристойные. Благоразумные дей
ствия, здравые суждения. Империя, власть должны быть пра
вом на безумие. < . . . >
Рассматривая гравюру XVI века — изображение укреплен
ного города, — я думал о том, что города, как и богов, создает
страх. Первый город был построен для защиты от убийства и
грабежа. Всякое общество возникает из потребности в жандар
мерии.
29*
451
Нам хорошо, мы наслаждаемся состоянием, которого очень
давно не испытывали, так что совсем от него отвыкли. Покон¬
чено с лихорадочной тревогой, с беспокойством, с нетерпели
вым ожиданием. Безмятежность, отдых, полный чувства удов
летворения. Не начало ли оздоровляющего действия успеха?
Вчера мне рассказали об одном прекрасном поступке; в ли¬
тературе из этого можно было бы сделать нечто весьма краси
вое и драматичное. У юного г-на д'Орменана, очень бедного,
есть дядя, который должен оставить ему все. Дядя умирает;
юноша вступает во владение сорока тысячами ливров ренты.
Широкая жизнь. Пирушка с приятелями в дядином замке. До
ставая из старого шкафа бутылку старого вина, он обнаружи
вает завещание, лишающее его наследства; возвращается
к друзьям, ничего не говорит им; а после оргии отправляется
к своему нотариусу и вручает ему духовную дяди. Нотариус
разъясняет ему, что это глупо, что начнется тяжба, что об-
щины-наследницы все равно ничего не получат и что надо тут
же, не откладывая, сжечь завещание. Он не хочет. Завещание
предается гласности. Процесс. В день решения дела в Государ
ственном совете он не выказывает нетерпения, преспокойно
обедает с приглашенными друзьями у Дюрана. Он выигрывает;
больной чахоткой, уезжает в Египет, где умирает.
Человек, столь внезапно разорившийся, по собственной
воле, из-за своей чести, — можно что-нибудь сделать из этого.
выходит, чтобы творить милостыню до четырех часов пополу
дни. Есть что-то пугающее в этом постоянстве, в этой пункту
альности сострадания, в этом ежедневном отправлении благо
творительности. Слишком уж тут чувствуется банковский ка
питал, умиротворяющий бога по четыре часа в день.
< . . . > Мюссе: Байрон в переводе Мюрже.
Он идет, он медленно приближается мелкими скользящими
шажками, весь словно из цельного куска. Так подползает пре-
452
смыкающееся, так движется хамелеон, — сонный, ледяной вид,
крохотные тусклые глазки, и кожа вокруг них вся в складках
и морщинах, как веки ящерицы. Он не подходит к людям; он
чует преграду на своем пути, останавливается в нерешительно
сти перед человеком и, стоя вполоборота, не поворачивая го
ловы и глядя прямо перед собою, произносит первые слова
гнусавым голосом с немецким акцентом. Затем ищет, что же
сказать дальше, по-прежнему не двигаясь, с блуждающим взо
ром. Человек ждет — молчание. Он застыл в замешательстве.
По прошествии нескольких секунд достает носовой платок,
флегматично вытирает рот, роняет еще какое-то слово и идет
дальше. Иногда в его блеклых голубых глазах проскальзывает
бледная улыбка, неясный отблеск. Он в штатском: фрак, шляпа,
два бутона розы в петлице и лента Почетного легиона через
плечо. Ave Caesar! 1 Это — он.
«Зловещий!» — вот какое определение приходит на ум при
виде его. Готье говорит, что он похож на циркового наездника,
уволенного за пьянство. Есть что-то общее. Зловещий, несу
разный, изнуренный, беспощадный. Он напоминает еще прой
доху, из тех, что можно встретить в низкопробных немецких
