гостиницах: какого-нибудь франкфуртского сводника.
И, глядя на него, я думал: «Так вот он, глава Франции,
опора всего! Так вот каков Наполеон III, ставший Цезарем на
мировой сцене по той же иронии судьбы, по которой Кларанс
стал Марком Аврелием на сцене театра Порт-Сен-Мартен! *
Внебрачный ребенок, нареченный Наполеоном при крещении,
на котором его отец не присутствовал, Наполеон без единой
капли наполеоновской крови в жилах *, с этим лицом мародера,
вот он каков?»
Мы идем
изображают угнетенные народы — Польшу, Венгрию, Венецию
и т. п. Мне кажется, что здесь пляшут будущие революции
Европы. < . . . >
Знаете, на чем основана слава Делакруа? Он ввел в жи
вопись движение механических игрушек: вроде кузнеца, под
ковывающего лошадь, или зубного врача, выдирающего зуб, —
передвижные картинки.
1 Приветствую тебя, Цезарь! (
453
Когда Сен-Виктор читает нам у Маньи письмо Дюма-сына,
где тот заявляет о своем отречении от театра, Готье говорит:
«Знаете что? Дюма в смертельном отчаянии, из-за того что он
совсем не стилист, и чувствует, что, как бы мы его ни хвалили,
мы его презираем». < . . . >
Один случай из моего детства ясно запечатлелся у меня в
памяти. Во время моей поездки с матерью в Гондрекур, на по
стоялом дворе, в общей зале некий господин при нас спросил
бутылку шампанского, перо и чернила. Я долго думал, что пи
сатель именно таков: путешествующий господин, который пи
шет за столом на постоялом дворе, потягивая шампанское. На
самом деле — как раз наоборот! < . . . >
< . . . > Прелестные подробности жизни парижских бедня
ков. Починщица кружев варит себе суп из молока, употребляе
мого при чистке черных кружев. Одна бедная старуха во время
поста встает в четыре утра и идет в собор Парижской богома
тери, чтобы занять стул, который она переуступает за десять —
двенадцать су; другие промыслы: подравнивать конский волос
на щетках, сортировать пряники, стряпать для разносчиков,
умывать их детей.
В литературе начинают с того, что старательно ищут свою
оригинальность у других и вдали от себя; много позже ее нахо
дят попросту в себе самом и рядом с собою.
Новые парижские развлечения низменны по самой своей
сущности. Все, что есть гнусного и отвратительного в музыке
и смехе, нечто вроде комической оперы, испоганенной дурац
кими куплетами, пастораль, сыгранная с мерзкими шутками на
свирели Домье, слабоумные песенки, выкрикиваемые в эпилеп
тическом восторге, — вот Опера проходимцев: «Альказар»! *
Сегодня вечером, пообедав, еще за столом, мы беседуем друг
с другом после нескольких дней глубочайшей печали. Одна за
другой возникают у нас обоих эти мысли и тут же слетают
454
с уст. Наша скрытая рана — неутоленное и уязвленное литера
турное честолюбие и вся горечь литературного тщеславия, из-
за которого вам больно, если какая-нибудь газета не упомянет
о вас, а если упомянет о других, — вы приходите в отчаянье.
Вся наша жизнь отдана литературе, а свободное время, пе
рерывы в работе мы заполняем, хотя и не целиком, прибегая на
худой конец к собиранию коллекций: это нас занимает, но не
поглощает.
Нежность, таящаяся в нас, остается без исхода, без удовле
творения. Нам недостает двух-трех милых семейных домов, где
мы могли бы дарить, раздавать, изливать все то, чего мы не
даем любовнице, — ибо ей мы даем всего лишь привязанность,
рожденную привычкой. Ведь, по сути дела, мы не два человека,
мы не составляем общества друг для друга; мы одновременно
страдаем от одних и тех же приступов слабости, от одних и тех
же неудач, от одних и тех же недугов; мы составляем единое
существо — одинокое, тоскующее, болезненное!
Неуклонно проявляется у обоих жажда развлечений, стрем
ление к удовольствиям. У старшего из нас такое стремление
ослабляется нерешительностью в подобных делах, ему необхо
димо, чтобы кто-либо другой увлек его с собою. У младшего
постоянное стремление к удовольствиям, чаще всего подавляе
мое, свидетельствует о том, что он провел свою юность безра
достно. Но у нас обоих всему мешает отсутствие предприимчи
вости, житейской сноровки, какая-то робость в обращении с
женщинами, неуменье отдаваться веселым прихотям фантазии.
Поэтому-то и нет у нас вкуса к жизни, и нас непрестанно одо
левает отвратительная скука существования. Мы принадлежим
к тем людям, кого отвлекает от самоубийства только творчество
и родовые муки их мозга. <...>
Едем осматривать Сен-Дени. Бывают монархии, которые не
годятся для живописи на стекле: Луи-Филипп и его супруга на
витраже — это сама Буржуазия в нимбе! < . . . >
< . . . > Этот Делакруа, пресловутый художник выразитель
ности, — совсем не выразителен, он передает только движение.
Как и у Пуссена, у него нет образа, говорящего, сообщающего
что-нибудь, нет ни одного одухотворенного лица. Фигуры на
его полотнах возвращают нас даже не к обобщенному изобра-
455
жению страстей, как у Лебрена *, а к некоей безликости искус
