ками, украшенными жемчугом, и бриллиантовыми сережками.
Она беременна. Повивальная бабка, принявшая у нее ребенка,
продает ее подрядчику каменщиков; этого подрядчика девушка
сразу же возненавидела и, желая иметь свой кусок хлеба, воз
вратилась к повивальной бабке учиться ее ремеслу. А затем
судьба Марии становится заурядной женской судьбой, с той
лишь разницей, что женщины, как правило, не учатся на аку
шерок.
Был у г-на Норблена, коллекционера до мозга костей, доб
рого гения торговцев и аукционов. Маленькая скромная квар
тирка, полная детей, увешана картинами Клода Лоррена по
пятьсот франков за штуку. Он показывает нам свою богатую
коллекцию голландцев; полотна Яна Стейна, которые ценятся
на вес золота. Все эти мэтры действуют мне на нервы, я думаю
о людях, написавших все эти образины, и вижу их перед со
бой: неприятные, приземистые, толстозадые, они мочатся прямо
в камин; в колпаках, сдвинутых на ухо, в блузах булочников,
в передничках месильщиков — безобразные и невоспитанные,
такие, как у Тенирса, не более одухотворенные.
За всю свою жизнь я лишь дважды был в Парижской ра
туше. Первый раз, в сорок восьмом году, я видел в Зале святого
Иоанна тела всех убитых во время февральских событий —
весьма неплохо
Второй раз в том же самом зале я стоял в чем мать родила,
лишь с синими очками на носу; и, несмотря на мою близору
кость, медицинская комиссия, принимая во внимание мое иму
щественное положение, признала, что из меня выйдет превос
ходный гусар.
Сегодня вечером я иду в Ратушу в третий раз — на бал.
И роскошно здесь и убого. Сплошная позолота, назойливая
пышность залов и галерей; везде парча вместо старинных обоев,
лишь изредка бархат. Тут царит обойщик, а не искусство. И на
стенах, расписанных пошлыми аллегориями кисти таких
Вазари, имен которых я и знать не желаю, искусства еще
меньше, чем всюду. О, пусть меня отведут в галерею Апол
лона! * Но двенадцать тысяч присутствующих здесь и ослеп
ленных всей этой роскошью зрителей не слишком требова
тельны...
165
Над одним из каминов я заметил большой портрет импера
тора, достойный кисти Ораса Верне. Надеюсь, рама сделана как
паспарту — нужно думать о завтрашнем дне.
Зато уж бал как бал: во всяком случае, тесно, и даже тан
цуют. Я увидел форму и учебное заведение такой же древно
сти, как генерал Фуа или как изречение «Это лучшая из рес
публик» *, увидел некий миф, символ, знамя, реликвию: воспи
танников Политехнической Школы *, которые вальсировали
всем скопом, с яростным пылом и увлекали за собой белые и
голубые газовые платья, цепляющиеся за задние пуговицы их
мундиров. Больше всего меня поразили — и они просто превос
ходны — сифоноподобные чернильницы муниципального со
нета, в которых словно видишь те великие дни. Монументаль
ные, важные, серьезные, сосредоточенные, квадратные, роскош
ные, импозантные, они чем-то напоминают и пирамиды, и
брюшко господина Прюдома; они похожи на здравый смысл и
на процветание буржуа!.. О, где вы, чернильницы Мореп
Мейссонье!
Там и сям видны плакаты, напоминающие прописи Де
Брара и Сент-Омера: * лондонское Сити обменивается торже¬
ственными рукопожатиями на английский манер с парижским
муниципалитетом.
Ни одной настоящей парижанки: на бале — это женщина,
и только. Парижанкой она становится лишь на улице или в
омнибусе. Но здесь я вижу женщин без определенного харак
тера, некрасивых и веселых, от которых несет благопристойной
нищетой мелкого чиновничества, утраченных состояний, —
Мальвин из «Банкирского дома Нусингена». Вот миловидная
девушка об руку со своим старым отцом-генералом; она так
миловидна и так хорошо одета, на ней столько кружев, что
сразу догадаешься: отцовский крест составляет все ее приданое.
Изредка в одной из тесных комнат я видел скопище фраков и
кринолинов, которые совершенно закрывали от меня нечто; за
тем чья-то рука победоносно поднялась оттуда со стаканчиком
пунша, величиной с наперсток, — я понял, что там буфет, и
удрал оттуда в кофейню на улице Риволи, где, никого не тол
кая, спокойно выпил чашку шоколада.
< . . . > Вечером Шолль сказал мне, что он намерен прочесть
свою пьесу Равелю. Равель, должно быть, скажет Ламберу:
«Пьеса, написанная редактором «Фигаро»! Вот так так! Но ведь
меня там вечно разносят! Ладно, я готов играть в его пьесе что
166
угодно, хоть бутафорскую принадлежность; если надо, буду дер
жать канделябр — по крайней мере на этот раз «Фигаро» меня
пощадит!» Вот как все делается.
Для «Литераторов» — создать тип, соединив в нем черты
двух типов, характерных для нашего времени: Абу и Дюма-
сына, барабана и сберегательной кассы; лицемерие нищеты, по
рядок, — и, с другой стороны, лицемерие семьи, понятие скан
дала. < . . . >
< . . . > Забавная вещь — никем, пожалуй, не замеченная:
единственный памятник аттицизму, прелестным нравам, духов
ному изяществу и тонкости Афин, этого великого средоточия
духа, — словом, Аристофан является самым большим скатологи-
ческим памятником литературы: дерьмо составляет соль его
