спальня: кровать черного дерева, голубые шелковые занавески
и раскиданные по всей комнате кружева — английские воланы,
малинские гарнитуры, валансьенские платки, весь этот терпе
ливый труд каторжных пауков. У изголовья кровати — старуха,
худая, желтая, с горящими, жадными еврейскими глазами, сто
рожит кружева. «Проходите...» — слышится голос.
tutto, вот и все, что оставила после себя Рашель: тряпки,
бриллианты, драгоценности, книги в дешевых переплетах и
кружева — наследство куртизанки *. <...>
Вчера вечером вместе с корректурой «Марии-Антуанетты»
получил записку от сего господина, именуемого Амбруаз Фир-
мен-Дидо, который пишет, что, будучи типографом Института
и соприкасаясь с весьма почитаемыми литераторами, он счи
тает своим долгом предложить мне несколько исправлений, ко-
1 Бурбонского музея (
160
личество каковых на шести листах достигает ста девятнадцати!
Эта необычная выходка привела нас в неописуемый гнев: типо
графщик лезет в цензоры, издатель лезет в авторы! Каждую
образную строчку, каждое образное слово, каждую фразу, где
имеется звукопись, каждый продуманный нами оборот и
прием — все носящее на себе печать нашей воли и нашей лич
ности этот подлец отмечает как подлежащее остракизму...
О! В некоторых случаях я, вероятно, мог бы отважиться про
явить малодушие; но чтобы мы, люди обеспеченные и, в сущ
ности, не зависящие от тирании издателя, мы, верные своему
идеалу, занятые постоянными поисками, готовые взвешивать
каждую запятую, полные стремления писать по-настоящему, с
любовью к каждой фразе, мы, верные себе и упорные в этой
верности себе, — да чтобы мы позволили какому-то глупцу, ду
рачине, какому-то болвану трогать и теребить то, что нами вы
ношено, заново пестовать наше детище, переодевать наши идеи
в наряды, скроенные ножницами Прюдома! Ну нет! И я сегодня
пошел сказать господину Амбруазу Фирмен-Дидо, типографу
Института, что некоторые из его ста девятнадцати исправлений
нам кажутся приемлемыми, а остальные — немыслимыми; что
мы взвесили все и готовы, на худой конец, забрать у него ру
копись, но не позволим калечить произведение.
Вот вся сцена. Он — за своим бюро, возле окошка, откуда
видна больница Милосердия; я вижу его со спины: старый ре
дингот, шея — словно у ощипанного коршуна, набрякший заты
лок с белыми перьями волос, выбившимися из-под его черной
бархатной фески. Не успел еще я заговорить, как он уже при
нялся меня обхаживать и словами и жестами, — в конце концов
он меня заговорил и втянул в обсуждение своих поправок —
одну за другой. И вот он стал переходить от фразы к фразе, и я
вижу, что наглость этого старого дурака еще больше, чем я себе
представлял: он возомнил, что может понять нас!
То и дело он говорит: «Не понимаю!» — с жестом отчаяния,
а я ему сухо: «Простите, сударь, я очень дорожу этим». Нако
нец он оставляет мою бедную фразу в покое с видом Пилата,
умывающего руки. Во время спора об одном из выражений я
прервал его обвинительную речь вопросом: «У вас есть Лаб-
рюйер? Я сейчас покажу вам это у Лабрюйера». В другом слу
чае, когда он хотел выбросить фразу, а я отстаивал ее, мне
пришлось сказать: «Это с первой страницы надгробного слова
Генриетте Английской» *. А еще как-то: «Это из Сен-Симона».
Заслышав такие слова, он, удивленный и ущемленный, повора
чивался, поворачивал свою старческую физиономию, тупую и
11 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
161
елейно-ласковую, и делал попытку улыбнуться: «Я вижу, вы
читаете хороших авторов, но...» Затем замечание, что это-де
слово не французское, и у меня вот-вот готов слететь с языка
ответ Виктора Гюго: «Оно им станет!» Все ему не так: «Это
чересчур смело —
фамильярно». Потом его возмущает инверсия, а я ему говорю:
«Но ведь это один из ваших, Боссюэ, сказал об инверсии, что
особенности латинского языка являются особенностями фран
цузского. Я придерживаюсь точки зрения Боссюэ».
Битва длилась три часа; отвратительный старик, почти
взбешенный, бестактно переходил от нападок к лести, от
замечания, которое я отвергал, ко вкрадчивым речам, которые
я пропускал мимо ушей; утомленный ссылками на авторов и
цитатами, которые его прямо-таки огорашивали, вытаращив
глаза, в тупом оцепенении от того, что кто-то так трясется над
фразами, противоречащими вкусу типографа Института, он не
мог прийти в себя, особенно после того как ему было заявлено:
«Есть фразы, которыми я так же дорожу, как мыслями, и я не
пожертвую ни одной такой фразой, как не пожертвую своими
убеждениями. Поверьте, сегодня я больше, чем когда-либо, со
жалею о том, что у меня имеется литературная совесть».
Медленно переворачивались страницы. Он сопротивлялся,
цепляясь за каждый слог, а я размышлял: «О, если бы прови
дение — но где оно? Его нет! — если бы провидение послало
молнию или апоплексический удар в этот затылок, в черепную
коробку этого идиота и поразило его, — о, справедливость! — в
тот миг, когда он собирается окунуть в свинец лапки бабочки-
фразы!» В конце концов, выведенный из терпения отступле
ниями от нормы и латинизмами, этот болван язвительно произ
