произведений, дерьмо кажется в них богом смеха. Черт меня
побери, если я когда-нибудь поверю в духовную утонченность
зрителей «Облаков», «Лисистраты» и «Лягушек»! Духовная
утонченность приходит к народу в результате долгого процесса
разложения. Лишь истощенные народы обладают ею, лишь те,
кто уже не стремится каждый вечер к ложу женщины, кого
не удовлетворяют железные стулья и мраморные ванны, чьи
тела стали изнеженными и утомленными, а весь физический
облик — анемичным; короче говоря, народы, у которых дух по
ражен болезнями, будто слишком старое и слишком долго пло
доносившее дерево. В созданной Аристофаном картине антич
ных нравов нет ни одного душевнобольного, нет ни одного пер
сонажа, снедаемого меланхолией.
Мы вышли из атмосферы XVIII века и истории, чтобы вер
нуться к современным источникам вдохновения.
Мы стараемся излечиться от лишаев, хоть немного освежить
кровь при помощи сарсапарели и йода, и, лишенные возмож
ности находить возбуждение в вине, мы ищем хмельного на
слаждения в самых опьяняющих созданиях литературы и жи
вописи: у Альбрехта Дюрера, Рембрандта, Шекспира. <...>
Обед в Сен-Жерменском лесу, у смотрителя. Сен-Виктор,
Марио, Шолль и Жюль Леконт.
До сих пор мы видели Жюля Леконта только мельком, в его
167
кабинете, среди привычной ему обстановки; его холодный, ме
таллический взгляд нагонял необъяснимую робость; теперь, при
ярком солнечном свете, он выглядит обыкновенным буржуа,
которого терзают угрызения совести или боли в желудке. Он
производит впечатление человека, несущего на плечах груз
своего прошлого, человека, неохотно и довольно вяло протяги
вающего руку только в том случае, если он совершенно уверен,
что она встретит руку дружественную; однако он симпатичен
и внушает сочувствие.
Голова его набита всякими историями, которые он то и дело
словно вытягивает из ящиков и рассказывает без жара, моно
тонно, как будто читая протокол. Умен, проницателен, но ли
шен литературного вкуса и такта. В нашей прессе он единст
венный настоящий хроникер: он все знает, он — чуткое эхо
всех событий, происшествий и слухов, он, и только он, черпает
сведения не в кофейне «Эльдер» или в тесном мирке собратьев
по профессии, замкнутом, как маленький провинциальный го
родок; он подслушивает у полуоткрытой двери высшего обще
ства и всех других обществ — от уличных девок до дипломатов;
он поглощает, впитывает, вдыхает эту ежедневную газету со
временности, которая нигде не печатается; рыщет в поисках
информации и различных способов извлекать новости; устраи
вает, например, обеды, приглашая на них людей разных про
фессий, в надежде что все эти гости будут исповедоваться друг
другу и что из уст банкира, врача, писателя, законника и т. п.
будет изливаться за едой сокровенная, обычно не разглашаемая
история Парижа.
Вчера без десяти три «Фигаро» еще была в его распоряже
нии. Но в три часа она уже принадлежала Вильмо * и его капи
талисту, привезенному им в кабриолете.
Леконт, усталый и потрепанный жизнью, находит утешение
в этой огромной книге, страницы которой по мере написания
попадают к нотариусу, в этом пятидесятитомном Башомоне
истории нашего времени *, Левиафане анекдотов, правдивых
рассказов, интимных тайн. Это неоценимый человек, ниспослан
ный самим провидением, вот уже двадцать лет имеет мужество
ни разу не лечь спать, не описавши то, что он видел и слышал,
что он подметил в течение дня; беседуя с вами, он просит раз
решения поживиться и вашим рассказом.
«Известно ли вам, — спрашивает нас Леконт, — почему Ве
рон продал свою коллекцию? Он полагает, что все не се-
годня-завтра кончится, а так как он считает себя одним из
главных деятелей Второго декабря, одним из тех, чьи головы
168
оценены, то он и думает, что все в его доме будет разгромлено
и разбито вдребезги, а потому поспешил распродать имущество.
У него остались лишь кровать, кресло и чемодан». — Сверху
донизу все охвачено паникой, так что государственные совет
ники стремятся поместить свои деньги за границей, а импера
торы публикуют завещания *.
Вечером, после обеда, в садике у Шарля Эдмона, на малень
кой террасе неподалеку от дороги, Шарль Эдмон, Сен-Виктор
и мы скачем галопом по прошлому, добираемся до греков и
римлян и, приведя в действие свои школьные воспоминания,
высекаем из них искры неожиданных сопоставлений; мы срав
ниваем язык Тацита и латынь Цицерона — эту «латынь госпо
дина Дюпена»; * мы возносимся ко дворцу античной астроно
мии, — к «Сну Сципиона» *, этому сверхмиру с кругами, точно
у Данте, — как вдруг, в самый разгар нашей беседы, диссонан
сом взлетает к ясному небу чья-то песня, — словно возвращая
нас к реальности и заставляя умолкнуть величественный голос
прошлого, она несется по переулку и уходит дальше, в поля:
«Эгей, мои ягнятки!» Так прозвучала бы шарманка у стены с
античным барельефом.
В голове Сен-Виктора уже сложилась большая книга — «Се
мейство Борджа»; прекрасная книга — там будет вся Италия и
все Возрождение. Доверяя свои мысли нам — своим
как он выражается, в политике и искусстве, — он, охваченный
