Я сидела там довольно долго, ждала приема у Загурского. Смотрю – идет Пехов, Всеволод Сергеевич. Вот человек, который мне казался обреченным на гибель этой зимой. Худой, высокий, чахоточного вида, не от мира сего, как он выжил? Я его окликнула. Он очень обрадовался и рассказал, что продолжает работать в ГАИСе в доме Зубова[976] и с увлечением работает над вопросом о детском театре. Кроме того, все время делает театральные эскизы, для себя. Зимой болела нога, он пролежал два месяца в больнице и все время там рисовал, делал эскизы. Благодаря этому и поправился. Хочет ко мне зайти, порасспросить о кукольном театре, т. к. это входит в трактуемый им вопрос. Его огромные глаза горели при этом. Творческий запал спасает людей, это все то же «перемещение внимания».
Как бы мне хотелось вернуться к умственной творческой работе. У нас в больнице создался с приходом к власти Маева и иже с ним такой неприятный тон, что не хочется больше там оставаться. Но «рабочая карточка»!
Списываю с листочков, которые пишу на дежурствах ночью.
1 июня. Дежурю ночь. Час ночи. Все тихо. В лечебнице дали электричество, но его запретили зажигать, нет лимитов, горит коптилка.
Мне не хочется больше работать, стали отекать ноги, устала, хочется отдохнуть, никуда не спешить, читать, писать, не дежурить по ночам; надоел малокультурный круг людей больницы, хочется заняться творческим трудом, сесть на свою полку.
Надоело постоянное ощущение собственного истощения. Сегодня утром выстояла в очереди, к счастью, недолго, свои 400 гр. мяса в виде соленой баранины. Почувствовала невероятную усталость. Пришла домой и съела полученные 20 гр. масла с сахаром. Замечательно подкрепило. Вот что нам нужно! А не те 100 гр. кашицы, которые мы получаем в «усиленном» питании[977].
Видела А.А. Брянцева, прилетел на несколько дней по делам театра из Березников, на Урале[978]. Похудел. Только с 1 мая стало налаживаться питание, всю зиму было очень тяжело. На рынках ничего нет, витаминов никаких, кто догадался, по приезде променяли табак на лук и грызли зиму. Артисты получают 800 гр. хлеба, иждивенцы 400, а иждивенцев 50 человек.
«Наши психуют, – говорит Брянцев, – стремятся домой в Ленинград: “Отечество в опасности, а мы скрываемся”. Вот посмотрели бы на вас, сказали бы: “Не хочу”. Будущую зиму, если не вернемся домой, переберемся в Молотов[979]. Театр имеет большой успех, играем все старое, новых постановок пока не делаем». Я говорю: «Хочется выжить, чтобы умереть и быть похороненной по-человечески, с панихидой, отпеванием», на что Брянцев ответил: «Я из духовного звания, отец был семинаристом[980], я сам пять лет служил на клиросе, поэтому веры у меня нет никакой, христианство и иудейство – дрянные религии, далекие от природы, я предпочитаю язычество. Я очень люблю церковную музыку, но в ней мало христианского. В ней больше языческого. Плачу и рыдаю[981] – это же противоречит христианской вере, смерти христианин должен радоваться».
Весь это разговор происходил на улице, перед ТЮЗом.
Дала ему опустить в Москве письмо Юрию, ему натащили целый чемодан писем.
Заходила в Союз композиторов к Богданову-Березовскому, он теперь председатель Союза, Евлахов ответственный секретарь. Наконец русские.
Встретила там Кочурова, он был на фронте, подкормился, поправился. Пишет песни для Красной армии[982]. Видела и Животова, тот провел целых два месяца на фронте, загорел, окреп. Я со страхом спросила о Наталье Ивановне – и жива, и здорова, и живут они сейчас рядом со мной, на Чайковской, в квартире Флита[983].
Ужасно радует, когда вижу людей творческого склада; пожалуй, самое сильное впечатление произвел на меня Пехов.
На фронте у нас дела, по-видимому, неважны, чтобы не сказать – плохи. Что ждет нас? Вторую осень (о зиме и думать нечего) мы не переживем.
Неужели так бесславно погибнуть от голода? Это ужасно. Soeur Anne, soeur Аnne, ne vois tu rien venir? Ничего и никого.
Мне почему-то все казалось, что с установлением нежных отношений с Англией как-то проявит себя Саша: найдет меня, я узнаю что-либо о нем, о Васе. И ничего. Жив ли он?
Скучаю без Сонечки. Так и вижу ее умные серьезные глазки, устремленные на хлеб, так хочется надеяться, что у них все благополучно, они сыты и навязчивый вопрос голодного желудка отпал и Соня опять по-детски весела.
Ни одного письма от них.
4 июня. 11 вечера. Белая ночь, «пишу, читаю без лампады»[984], сижу в перевязочной, из сада свежий чудесный воздух, весенний. Встает Ларино перед глазами: 21 мая ландыши, дубки. И рядом весь беспросветный ужас нашей мышеловки. По-видимому, нам все-таки суждено здесь погибнуть. Дела на фронте плохи, об освобождении Ленинграда никаких разговоров.
