А у меня катастрофа. Утром я обнаружила, что у меня пропала столовая карточка на эту декаду, т. е. это значит семь дней полного голода, без хлеба, без еды. Вчера за ужином моя соседка по столу, по акценту татарка, все волновалась и всех спрашивала, кто забыл на столе у кассирши свою карточку. Мне в голову не пришло, что этой растяпой была я. Какая-то гражданка быстро подошла к кассирше и взяла карточку, а кассирша не потрудилась спросить ее фамилии (карточки надписаны). Я снесла серебро Животовым, поехала к Коноваловой: не купит ли ее булочница мой шелковый платок; нашла ее в ЛОСХе в очереди за помидорным пюре. Там же стояла и Щекатихина. Клавдия Павловна пришла в панику и отдала мне свой кусочек хлеба, граммов 50, я его взяла! И с жадностью съела. Это было все, что я съела за день, и, как это ни странно, я весь день не ощущала голода. Очевидно, все условно и относительно, но все же меня, вероятно, ожидает участь цыганской лошади: совсем было отвыкла от еды, но сдохла.
Вот что значит чересчур «перемещать внимание»; я думаю о другом и теряю карточки. И нигде ничего не найти, голодная смерть. Pas un seul petit morceau de mouche ou de vermisseau[985]. Увы, это вовсе не смешно. Не пережив этого, не поймешь. Если мне Загурский не устроит бесталонных обедов, хотя бы на эту декаду, я не выдержу и свалюсь.
Пришло письмо от Наташи бабушке. С предварительного разрешения Марии Евгеньевны я прочла его. Оно от конца апреля. Все хорошо. Весна, Сонечка целый день на воздухе. Берут в колхозе 3 литра молока по 4 рубля, есть картошка и пр. У крестьян яйца стоят 50 рублей десяток. «Сонечка всех вспоминает, только Любовь Васильевну никогда». Ни слова привета мне, конечно, нет, хотя эта самая бабушка оставлена всецело на мое попечение.
Животовы живут у Флита. У Натальи Ивановны хороший вид, почти не похудевший. Остается здесь, мистически верит в судьбу и ведет хозяйство, меняя все, что можно.
Заходила 2-го в Комитет по делам искусств за ответом об обедах, которого еще не было. За талонами стояла очередь у секретарши. Тут были и народные, и заслуженные, с орденами и без оных, многие с дистрофическим видом, с лицами в складку, как у меня. Горин-Горяинов с женой, Стрешнева – эти без складок.
Хлеб наш насущный даждь нам днесь[986].
Сама перед собой я вчера опозорилась. Еленин день. Я пошла в церковь, подала за упокой. Шла служба, обедня. Причащались. Дьякон объявил, что будет сначала общий молебен, потом панихида. Значит, ждать еще минут 40, час. У меня кружилась голова; торопясь в церковь, я поела очень мало хлеба. У меня еще был хлеб тогда. Слабость такая, что я побрела домой, не дождавшись панихиды. Какое физиологическое малодушие! И как я себя презираю.
Бедная моя Аленушка, на что стала похожа твоя старая мама. Деточка моя, цела ли твоя могилка? Неужели мне так и не суждено выполнить мою мечту – перевезти Аленушку и маму на Александро-Невское кладбище. 3 июня минул год, как я не была в Детском.
4 часа утра. Ночь прошла тихо, без бомбардировки. А все эти дни и ночи, то ближе, то дальше, слышна была артиллерийская стрельба из дальнобойных. Все привыкли, все стали фаталистами и не обращают никакого внимания на грохот и на грозящую опасность. Особенно божественно равнодушны дети. На днях я была дома; забили зенитки где-то совсем близко и очень грозно, с улицы донесся серебристый детский смех, и щебет их на бульваре не прекращался.
Зимой на улице поражали мужчины своим агонизирующим видом. По-видимому, они уже все перемерли, попали в «отсев», теперь черед за женщинами, за подростками.
Бредет женщина. Ноги широко расставлены, и она их, с трудом приподымая, медленно-медленно переставляет, вернее, передвигает. Глаза без выражения смотрят вниз, губы белые, лиловатые, на желтом лице ни кровинки, под глазами совсем белые, как бумага, пятна, а ниже отекшие темные подглазники; складки какие-то собачьи от носа вокруг рта, веки красно-коричневые. Все лица похожи одно на другое. Эти уже не поправятся. У меня лицо в этом же роде, но внутренняя жизнь еще не погасла, хожу быстро, но начинаю чувствовать какую-то неловкость в ногах, с наступлением тепла они стали опухать. Я встречаю почти каждый день на Литейном девочку лет 15; ее лицо становится все худей, губы белей. Пустые, ничего не выражающие глаза смотрят на мостовую, идет медленно, как сомнамбула. Все дистрофики ходят с палками.
