Сейчас пришла ко мне санитарка Дуся Васильева поболтать, чтобы разогнать сон. Живет она на Таврической, недалеко от водокачки, дом наполовину разбомблен. Рассказала следующее: зимой они как-то переносили вещи, ходили вниз и вверх по лестнице. Женщина попросила их помочь ей подняться по лестнице – самой ей это было не под силу. Довели они ее до третьего этажа, где сами жили, им было некогда с ней дальше возиться, она побрела одна в четвертый. Не достучалась ли она, но только наутро они нашли ее замерзшей у своей двери. И весь божий день она лежала на площадке, и все через нее шагали. Дуся сжалилась, и они с племянницей отнесли ее в нижний этаж в пустую квартиру. Заявили в конторе дома. Через несколько дней, идя мимо, Дуся решила посмотреть, убрали ли женщину. Она лежала на прежнем месте, раздетая, с отрубленными по торс ногами.
Съели, может быть сварили студень.
Дусина племянница ездит проводником с эвакуационным поездом с Финского вокзала[987]. По ее словам, сейчас не удается наладить широкой «акуации», т. к. немцы стали сильно бомбить поезда и баржи. По той же причине, по-видимому, не везут нам и продовольствия. В городе чувствуется отсутствие продуктов.
По небу пошли розовые тучки, солнце встает, птицы чирикают.
Чувствуется какое-то затишье перед грозой.
7 июня. Эти все дни для меня прошли под знаком голода. Оставшись без карточки на всю декаду до 11-го, я в первый момент решила, что не выдержу, умру. Но, по-видимому, силы у нас очень растяжимы. 4-го вечером с дежурства я зашла в столовую справиться, не нашлась ли карточка. Гражданка, режущая и отпускающая хлеб, сжалившись надо мной, предложила мне из своих сбережений грамм 300 хлеба. Я взяла. Тронуло это меня очень. Вернувшись в больницу, съела их тотчас же с соевым молоком, которое мне дают в день дежурства (пол-литра). На следующий день я принесла ей четыре серебряных кофейных ложечки. 5 июня променяла на Кузнечном рынке чудесный шелковый русский платок с лиловым рисунком на коричнево-зеленом фоне на один килограмм хлеба! Покупательнице это обошлось 1 р. 10 коп. – рыночная цена хлеба 500 р. кг.
С безумной жадностью в тот же день съела гр. 600, запивая кипятком. На 6-е осталось 400 гр. Зашла утром к Животовым. У них есть спекулянтка, меняющая вещи на продукты, отнесла серебро – чайник, молочник и сухарницу и эмалевое яичко, из которого делаются две рюмочки. Очень мне серебра жалко. Папа их подбирал одну вещь за другой, после маминой смерти сухарницу для печенья и молочник взяла Леля, а я молочник того же стиля купила в Детском.
Но голод, истощение, головокружение так страшны, что, очевидно, надо жертвовать всем, а у меня вообще ничего нет. Мебель не идет.
Наталья Ивановна напоила меня черным кофе с хлебом и потребовала, чтобы я пришла сегодня к ним обедать. Стыдно пользоваться гостеприимством в данный момент, но я воспользовалась. Я с утра уже шаталась и ходила, как пьяная, которая старается идти не шатаясь по прямой доске, а в мозгу нет равновесия. Перед обедом пошла на Мальцевский рынок[988] с прекрасным покрывалом на кровать Евгении Павловны и променяла его тоже за один кг хлеба. Дольше на рынке оставаться не могла, и впереди был ужас быть без хлеба и сегодня и завтра – с ночным дежурством.
И мучительное сознание, что нигде ничего не купить на те деньги, которыми я располагаю. Вся моя зарплата равна тремстам граммам хлеба.
У Животовых съела тарелку супа и пшеничной каши (они и Флиты получают обед в Союзе писателей), стакан витаминного морса, за четыре дня первый раз пообедала, и это меня очень подкрепило.
В Комитете по делам искусств, конечно, обедов я не получила, там все свои, а всего у них 38 обедов и 40 завтраков. Я взмолилась, не могли бы они мне дать талоны только на три дня: 8-е, 9-е и 10-е – дальнейшие карточки целы. Обещали, завтра надо будет опять туда пойти за ответом, телефоны в Комитете не работают.
Я убедилась, как быстро от голода пустеет голова и уже ни на что не способна. Убедилась также, что каждая крошка хлеба подкрепляет.
4-го, обнаружив исчезновение карточек, я первым долгом пошла к Елене Ивановне, так как накануне, 3-го вечером, была у нее с тюльпанами поздравить с днем ангела. Надеялась, что выронила у нее.
Мне кажется, если бы кто-нибудь сделал мне столько серьезных услуг и такого серьезного порядка, как спасение от высылки, я разбилась бы вдребезги и помогла бы человеку, обреченному на недельное голодание. Но Елена Ивановна, как во время моей болезни, не показывается. Она любила бывать, когда встречала у нас интересное общество, был дома Юрий. Я не показываю вида, что мне это немножко больно, но в душе что-то оторвалось, боюсь, что навсегда.
А Наталья Ивановна и Нина Николаевна (жена Флита) меня тронули при утреннем дележе хлеба: они оставили мне кусок к обеду. Я им сказала, что, конечно, это бессовестно с моей стороны приходить обедать, но хочется доказать миру, что находятся и в наши страшные дни люди, которые делятся своим тощим рационом с голодающими.
