Иван Сергеевич женился, у него дочь 22 лет. Он погружен в исследования, очень много работал над участием русских революционеров в Парижской коммуне[1042]. У него дистрофия, проявляющаяся главным образом в слабости в ногах.
Вид у него неплохой, живые большие глаза горят. Он не производит впечатление исхудавшего, а ноги отказываются ходить. Большинство больных здесь страдают тем же, еле-еле ходят, ноги часто отекают.
В 1909 году, когда я жила вместе с Наташей Данько, Книжник как-то пришел ко мне просить приюта на ночь и ночевал, скрывался от полиции. Я об этом совсем забыла, он мне напомнил.
К нам привели новую больную, старуху лет 70. Волосы ей обрили, она похожа не то на скопца, не то на старого японца или казанского татарина. Лицо коричневое. Наша больная Иванова ее узнала. Она оказалась женой дворника их дома Евгения Жиркова. Они разговорились. У Жирковой в январе умерли муж и деверь. «Когда умер муж, я так тогда изголодовалась, говорю сыну: “Разрежем его, сжарим, есть охота”. Сын закричал: “Ты что, мать, с ума сошла?” И на другой же день вывез отца. А я нисколько бы не побрезговала покойником, – очень изголодовалась».
Говорит она плаксивым высоким голосом, скорее ноет, чем говорит, сильно окает, совершенно беспомощна. Сын еле дотащил ее сюда.
Это не помешало ее соседке всю ночь провести в тревоге: «А вдруг как возьмет нож да и зарежет, и очень просто!..» O tempora…[1043]
Наталья Васильевна недавно рассказывала мне тоже о нравах. Встречает она на Большом проспекте знакомую старушку, вдову профессора (забыла фамилию). Та плачет в три ручья: «Меня ограбили…» – «Кто ограбил?» – «Милиционер ограбил, как на большой дороге. Иду я мимо булочной Лора[1044]. Вижу: женщина продает кусок мыла, просит 200 грамм хлеба, а у меня всего-то 300. Я стою и раздумываю, нахожу, что дорого. В это время милиционер цап меня за руку: гражданка, спекулируете, идем в милицию, полу́чите 5 лет. Протесты и уверения не помогают. Отходим. “Снимай часы, дома есть еще что-нибудь? Приду к вам в семь часов”».
Наталья Васильевна пришла в ярость и повела старушку обратно, нашла милиционера. Потребовала часы. Милиционер было заартачился: «Гражданка, какое право?» Тут Наталья Васильевна начала с того, что назвала свой адрес (дом правительства[1045]) и своих соседей: Попкова, Маханова, Кузнецова, затем свой титул: жена депутата Верховного Совета. У милиционера дрожала челюсть, он посерел, дрожащими руками расстегнул браслет с часами. «А если вы попробуете прийти к гражданке в 7 часов, то все будет известно где надо, и вам не пять лет, а расстрел».
Подобный же случай произошел с Надеждой Павловной Филипченко; ее обобрала девка-милиционерка, взяла продукты, кольцо, пришла с ней домой и еще забрала драгоценности. А Коновалова шла по Васильевскому острову от Лишева, у которого купила за 50 рублей коробку гильз для знакомого. Несла ее в портфеле. Милиционер остановил ее, велел открыть портфель, отобрал гильзы. Она пошла в участок, затем вернулась к Лишеву и с ним вместе пришла в милицию, никакие доводы не помогли, гильзы остались у милиционеров.
19 августа. Wolken in Himmel, Segler der Lüfte…[1046] белые облачка несутся по чудесному голубому небу над полуразрушенным домом, и некуда с ними полететь. Нет места на земле, где было бы сейчас уютно. Конечно, в Америке, в центре, в богатой вилле… Улетайте, облака, без меня, будем ждать своей участи. 2 раза рисовала юношу-дистрофика, Эпсуля, 17 лет. Нарисовала, должна сознаться, очень хорошо и очень похоже. И мой автопортрет неплох. Нельзя ли бы мне как-нибудь это мое умение применить и разменять на монету или пищу?
Утренняя сводка: ожесточенные бои у Пятигорска, о Минеральных Водах ни звука, очевидно, мы отступили «с большими у немцев потерями».
25 августа. 20-го я вернулась домой. Я была счастлива, как маленькая, которая видит свои прежние игрушки. Какое наслаждение быть одной, не слушать бабьих разговоров, все одних и тех же, каждый день с утра до вечера, спокойно читать, и писать, и спать. И при всей скудости рационной столовой я здесь сытее, чем в больнице. А в особенности 20-го у меня оказались какие-то лишние талоны, по которым я получила на ужин четыре порции каши, лишние щи и желе да еще 200 гр. урюка сухого. За две недели я первый раз была вечером сыта.
Начала собирать материалы для работы, и все без толку. Гак в командировке, бухгалтерша театра Деммени перегружена работой, просит отложить свидание до будущей недели, приема у Загурского добиться невозможно – отвратительная секретарша. В течение пяти дней Бродянского было не поймать. Сегодня наконец добилась свидания с Фаянсоном и Бродянским. Вообще, по-видимому, все дело агитпропаганды на фронте в руках евреев. Фаянсон, Бродянский (агитвзвод), Подкаминер – эстрадные бригады, Шкроева – молодежный ансамбль.
Во Дворце пионеров во главе Натан, художественное руководство Гольденштейн Марии Львовны. Все они очень милые, даже внешне не с ярко выраженным типом.
