«Я велела своему управляющему достать корову, которая бы давала не молоко, а сливки. Некогда было пить молоко: утром шоколад, за обедом шампанское с лимонадом, вечером ужин в ресторане, когда же пить молоко!»
11 июля. С 3½ <до> 7 писала в Михайловском театре. Устаю. Юдина звонила утром, что придет, и не пришла. Нехорошо.
Союзники высадились в Сицилии[1159]. Где Петтинато? Где его мальчики, вероятно, на фронте, живы ли? Чедже 22 года, Мело 24. Бедный Чето, такой настоящий европеец, загнан в мышеловку, и податься некуда. Дом в Катанье[1160], вероятно, разрушен. Так бы хотелось знать его судьбу. Моя последняя любовь.
12 июля. На квартире Коноваловой с комиссией. Днем обстрел.
14 июля. Комиссия Музейного фонда отдала мне подаренный мне Клавдией Павловной фарфоровый бюст Наташи Данько работы Коноваловой, и я притащила его домой. Управдомша страшно была любезна, завернула бюст в синий рабочий халат милой Клаши и в ее куртку. «Разрешите мне взять ее костюм, все равно фининспектор возьмет». – «Пожалуйста», – говорю я, зная, что все равно и без разрешения все, что можно, будет украдено. Родных у Клавдии Павловны не было.
15 июля. Просмотр. Провал. Роль Гензель.
17 июля. Дикий обстрел с 5 утра. Хождение в Михайловский театр и обратно.
18 июля. Тихо выспалась до 7. Где взять карточки – вот положение. Огород на Кирочной, в переулке.
26 июля. Вчера писала декорации десять часов подряд. Вернулась домой в 11 часов вечера пешком, по Литейному трамваи не идут, что-то где-то испорчено обстрелом. Сегодня еле встала, сходила за хлебом, поджарила его, вновь легла и проспала почти до 4. Устала я зверски, и, мне кажется, не столько от писания декораций, сколько от ужасающих обстрелов 24, 25-го и сегодняшнего утра. Будят в 4 утра, и все время находишься в напряженном состоянии ожидания смерти. Идешь за хлебом, пишешь декорации – слышишь залп. В меня или не в меня? Свист – значит, перелет.
Я работала в нижнем этаже Михайловского театра. Разрывы были так близко, что Михайловский театр весь содрогался до основания.
Катюша (моя помощница), Цорн заняты театральными делами, как будто и нет никакого обстрела. На бульваре каблучки топают. Разрыв – детский смех. До сих пор мое положение не оформлено.
Возвращаюсь пешком. Инженерный замок отражается в канале. С моста на Фонтанке, налево, к Неве, закат, розовая золотистая река. Направо – сизо-жемчужная. Красота удивительная. Дома как бы настороженные. Раны какие-то гордые. Город имеет непреклонный вид, как и в ту страшную зиму. Он подтянулся. Не сам город – жители. Еле бродившие дистрофики умерли. Среди оставшихся доминируют молодые девушки с затейливыми прическами, веселыми платьицами, хорошенькими туфельками. Дамы говорят: «Они вульгарны». Откуда же им быть «дистенгованными»[1161].
Все потрясены отставкой Муссолини[1162]. Это уже капитуляция. И попутал же его черт связаться с Гитлером. Остался он как старуха у разбитого корыта. А метил в Цезари. Я читала в 35-м году (в «Nouvelles litteraires»[1163]) статью о нем Martin du Gard «Профиль и жесты Цезаря».
Говорят также о воззвании пленных немцев, написанном в Москве, и придают ему большое значение. Ничему, исходящему из Москвы, не верю. Все фальсификация.
Вчера во время обстрела выругалась: «Черти полосатые!» – «Что вы, что вы, Любовь Васильевна, – воскликнула Катюша, – мамаша говорит, что в такие минуты никогда нельзя нечистого поминать. Я только и твержу: Господи помилуй».
Остроумова-Лебедева вторую ночь спит в коридоре. Я ее звала к себе, хотя кто же из нас застрахован?
Сегодня был просмотр «Конька-Горбунка»[1164] – без единой монтировочной.
Я не пошла.
27 июля. В столовой. Ваграм Папазян очень трачен молью. Об нем здесь говорят, что он альфонс и развратник. У него здесь несколько Дездемон, из которых главная Рейх, некрасивая, довольно пышная женщина в пенсне. Вид учительницы, и трудно предположить, что у нее есть любовники.
Сегодня дают шроты, попросту сырые, мокрые жмыхи[1165], неизвестно, из чего. Все кротко берут. Если поджарить, говорят, съедобно.
28 июля. Когда вчера садилась в трамвай на углу Невского и Литейной, по радио объявили обстрел района. И я заметила на многих лицах новое: мучительную тоску в глазах. Не страх, а тоска. Женщина с девочкой, девушка, немолодой мужчина и еще кое-кто ехали спокойно, но какая тоска в глазах.
За последние дни было очень много жертв.
Сегодня утром звонила Остроумова-Лебедева – в соседнюю квартиру попал снаряд, пронизал весь дом и внизу разорвался. Район Медицинской академии и соседних больниц очень обстреливается.
29 июля. Ночь была бурная. Чередовались артиллерийский обстрел с налетами.
Над головами треск зениток и пулеметов. Улица осветилась красным светом. Казалось – пожар. Но свет стал быстро тускнеть. Трещотка пулемета рвала ночь, и, как выяснилось, во всем городе.
Говорят, на парашютах спускали горящие ящики. Зачем? Какая цель?
Юдина приходила за книгами. Живет на их продажу.
