За первомайскую водку ½ л. получила 3 килограмма крупы (1 рис, 2 пшено). За присланную Юрием цитрусовую настойку – 300 гр. шпика и 250 р. денег. Вчера Надежда Карловна привела свою приятельницу, которая берет гусевский диван[1140] и маленькую кушетку, этажерку и кресло цельного красного дерева, стиль Александра II, куплены мною в Детском – за 1000 рублей. На эти деньги это звучит прилично. На продукты же это – ½ кг сливочного масла и 1 кг крупы. Покупательнице эти четыре предмета обойдутся от силы 20 рублей. И я продаю, т. к. нужно масло. За любимое мое бюро она предлагает 1 кг масла и 3 кг крупы. Это по рыночным ценам 2500. И как-то очень обидно и не хочется. А есть надо и хочется.
Сейчас поздравила Н.С. Тихонова по телефону с орденом «Отечественной войны». «В моем лице хотели отметить работу всех писателей…» На что я ему сказала, что я с этим согласиться не могу, так как из всех настоящих писателей он остался один стоять на часах в Ленинграде, все остальные уехали. Он один на боевом посту делает очень большое дело. На что он очень скромно ответил: «И вы, и я, и все ленинградцы, мы все стараемся делать все, что в наших силах».
Опять завыла сирена. 12½ часов ночи. На Фурштатской где-то недалеко есть своя сирена, которая вопит отвратительно громко и ночью будит меня.
Когда слишком близко и громко стреляют зенитки, я прячусь за буфет, это «психологическое» бомбоубежище.
Как отвратно воет.
Вчера я разбила зеркало от того маленького туалета, который я когда-то купила в Детском и подарила Алене. Неужели умру, не дождавшись конца, не перевернув страницы, не прочтя продолжения истории?
А что с девочками будет?
[В мае 43-го года Богданов-Березовский вернулся (прилетел) из Москвы и привез мне письмо от Юрия Александровича. Это письмо начато было в феврале. Несколько раз он за него принимался и наконец закончил в мае. Очень витиевато просил о разводе. Дескать, он умрет, конечно, раньше Александры Федоровны, на нее ляжет обязанность воспитать сыновей, пора прекратить то ложное положение, которое создалось и от которого она страдает, и он посылает мне разрешение на развод и даже, если я захочу, на сохранение его фамилии. Я пошла к нотариусу и послала ему мое разрешение на развод. Молоденькая девушка, регистрировавшая этот документ и ставившая необходимые печати, сочла своим долгом уговаривать меня не разводиться. Послала и ответа никакого не получила.
Я рассказала об этом М.К. Неслуховской. «Вот сволочь, – возмутилась она, – вы тут ходите под бомбами и снарядами, за каждым углом смерть, и еще должны за него вести бракоразводный процесс!»
Ларчик просто открывался: он зарегистрировался с А.Ф. еще в январе, сказав в загсе, что его первая жена умерла в блокаду и детей нет. Разводиться он там уже не мог.
Юрий все это рассказал мне через несколько лет.]
1 июня. Вопросы Кинга и ответы Сталина по поводу роспуска Коминтерна циничны до наивности. Унтер-офицерская вдова сама себя высекла. Мало того, она заявляет, что эта экзекуция способствует ее украшению[1141].
Мне кажется, что бедной вдове придется еще не раз прибегать к розгам для самоусовершенствования.
Слава Тебе, Господи, уже пять месяцев прошло, как мои энкавэдэшники не появлялись. Очевидно, мой наивно-салонно-светский разговор отвадил их от меня. Анна Ивановна Иоаннисян как-то рассказала мне, что ее приятель, журналист Руднев, учил ее: в том случае, если бы ей НКВД предлагали осведомительскую работу (предлагают чуть ли не всем), разыграть болтливую дурочку. Я подумала, что, по-видимому, я избрала верный путь.
А. Гензель страшный человек. Она выдрала из маминого атласа две карты, т. к. ей нужны были полушария для кукольного номера. Я предполагаю, что НКВД приставило ее наблюдать за мной, и этим она купила возможность остаться здесь. Ну что же с нее требовать, когда Елена Ивановна оказалась предательницей!
O тempora, o mores![1142]
Как все-таки хорошо прожить жизнь, никого не предавая. Легко и спокойно.
2 июня. Чудный вечер. Где-то на бульваре играет патефон сердцещипательные романсы и фокстроты. Я
Тревога, везде загудели сирены. 12½ ночи.
3 июня. После всенощной отслужила панихиду – Еленин день. Уже два года, как я не была на Алениной могиле. Что там? Уцелело ли кладбище, могилы, может быть, воронка от снаряда там, где была могила Алены?
Одиннадцатый год моего одиночества, сиротства.
Из церкви прошла к Елене Ивановне, снесла ей в дар литр соевого молока и крепдешинового пупсика к пальто. Она, конечно, никогда не догадается, что я знаю о ее предательстве, Бог с ней. Пусть вина падет на головы тех, которые заставляют предавать, доносить, провоцировать. На головы растлителей.
А утром был опять просмотр нашей работы в военно-шефской комиссии, и запретили все.
