Недаром Владимиров называл Карскую ржавчиной. Голубев А.А. рассказывал, что она когда-то вызвала его к себе, когда была главреперткомом. Ему пришлось дожидаться ее полтора часа. Из ее кабинета вышла женщина с пакетами. Оказалось, что это была портниха, которая примеряла Карской платья в приемные часы!
17 июня. Я совсем не пишу, устала, не хватает сил и времени. А я, несмотря на усталость, согласилась взять еще непосильную работу: писать декорации к «Травиате»[1143] по эскизам Альмедингена. Борис Алексеевич меня уговорил, уверяя, что исполнителей совершенно нет и только со мной он может говорить на одном языке. Вера Ильинична тоже уговаривала, советовала вклиниться туда. Договорились с Цорном, что я буду писать Портал и два первые акта, наиболее живописные, метров двести пятьдесят, за которые получу 2500 рублей. Просидев всю зиму и весну без заработка, я хоть маленький просвет увижу. Но осилю ли я это? On verra[1144]. К Альмедингену зашла совершенно случайно, когда в воскресенье 13-го была в Доме ветеранов у сестер Вейнберг. (Он и В.И. Павловская жили там.) С театром невыволока[1145], и коллектив мне опротивел, кроме милейшей Надежды Карловны, которая для меня является совсем новым типом. Об ней надо будет написать особо. Ада Гензель просто чудовище.
За это время была у А.П. Остроумовой-Лебедевой, Тихоновых. А.П. за семьдесят, она недавно болела воспалением легких и, несмотря на все это и на тяжелые годы, очень мало изменилась. Такая же круглолицая, живая, и милая, и трудоспособная. Видела ее первую скульптуру – хороший и очень похожий бюст С.В. И потрясающую бездарь Манизера.
Рассказывала А.П. о том, что для американцев была устроена в Кремле в одном из соборов митрополичья служба с колокольным звоном…
Настроение у нее лично бодрое, но возмущенное. Пишет дневник, работает над второй книгой воспоминаний[1146].
Самое тяжелое впечатление у нее о людоедстве, о разных случаях которого, один другого страшнее, она мне рассказывала.
Я надумала для своего развлечения завести альбом, посвященный тем из моих друзей и знакомых, которые прожили эти два года здесь и морально не дистрофировали; искала по лавкам альбом – не нашла; вынула альбомчик дедушки Владимира Гавриловича Зуева, в нем только одно стихотворение, написанное его рукой на первой странице:
И дата: 2 Х 1843. Столетие тому назад! Внизу приклеена роза. Альбом красный сафьяновый, с тисненным золотом орнаментом[1148]. Вчера встретила Кочурова с Богдановым-Березовским. Рассказала об этом плане, Юрий Владимирович пришел в восторг: «Вы меня потрясаете, Любовь Васильевна!»
Заходила в книжную лавку к Рахлину, купила книжку Тихонова «Ленинградский год». Надо сказать, книжка хорошо издана, но содержание такое ура-благополучное, одоподобное, что становится сразу скучно. Агитка, а не от сердца написано.
Рахлин рассказывал, что где-то за рюмкой водки беседовал с Попковым, который очень любит книги и часто после шести приезжает в лавку. Так вот, за рюмкой водки (вероятно, не первой) разоткровенничался: «Жду конца войны, июнь и июль будут еще жаркими, но в сентябре можно будет уже ремонтировать квартиру, в октябре привезти семью в Ленинград». Попков обожает Ленинград, готов за каждый дом задушить Гитлера. Сейчас вообще mot d’ordre[1149] – все влюблены в город. У кого может быть искренняя влюбленность, у кого мода. А что город прекрасен сейчас – это правда. Свежая, пышная, курчавая листва без всякого налета копоти или пыли. Раны такие величественные и благородные. Я думала сегодня, в чем секрет этого очарования, и пришла к выводу: город почти пуст, движения очень мало. Не слышно заводских гудков, нет дыма, копоти. Вместо четырех миллионов 500 или 600 тысяч. Небо чистое, ярко-синее, чего прежде никогда не бывало. На улицах нет человеческого муравейника, архитектура и природа выступают на передний план. От того же налет какой-то грусти. Сады закрыты для публики, там траншеи, спят стратостаты; на пышную, как никогда, зелень любуешься сквозь решетку – это таинственно и грустно.
При встрече Богданов-Березовский сказал: «Знаете, от чего мы можем все же погибнуть, выживши чудом прошлый год? Не от голода, не от бомбежек, а от безумной неразберихи в государственных учреждениях».
Без скрежета зубовного об этом же не может говорить и Ольга Андреевна, о мальчишках, стоящих во главе предприятий, непорядочных, безответственных.
А с нами что делают!
27 июня. Утром пошла за хлебом, потом в церковь. Торжественная служба, хорошее пенье – Херувимская, Горé имеем сердцà. Вдруг почувствовала невероятную слабость, еле доплелась до дому. А тут – колоть дрова, топить печурку, идти обедать. После обеда легла и еле встала, чтобы идти на репетицию.
